– Вам нехорошо, Владимир Ипатьевич? – набросились со всех сторон встревоженные голоса.
– Нет, нет, – ответил Персиков, оправляясь, – просто я переутомился… да… Позвольте мне стакан воды. * * *
Был очень солнечный августовский день.
Он мешал профессору, поэтому шторы были опущены.
Один гибкий на ножке рефлектор бросал пучок острого света на стеклянный стол, заваленный инструментами и стеклами.
Отвалив спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил и сквозь полосы дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую дверь камеры, где, чуть подогревая и без того душный и нечистый воздух в кабинете, тихо лежал красный сноп луча.
В дверь постучали.
– Ну? – спросил Персиков.
Дверь мягко скрипнула, и вошел Панкрат.
Он сложил руки по швам и, бледнея от страха перед божеством, сказал так:
– Там до вас, господин профессор, Рокк пришел.
Подобие улыбки показалось на щеках ученого.
Он сузил глазки и молвил:
– Это интересно.
Только я занят.
– Они говорят, что с казенной бумагой с Кремля.
– Рок с бумагой?
Редкое сочетание, – вымолвил Персиков и добавил, – ну-ка, давай его сюда!
– Слушаю-с, – ответил Панкрат и как уж исчез за дверью.
Через минуту она скрипнула опять, и появился на пороге человек.
Персиков скрипнул на винте и уставился в пришедшего поверх очков через плечо.
Персиков был слишком далек от жизни, он ею не интересовался, но тут даже Персикову бросилась в глаза основная и главная черта вошедшего человека.
Он был страшно старомоден.
В 1919 году этот человек был бы совершенно уместен на улицах столицы, он был бы терпим в 1924 году, в начале его, но в 1928 году он был странен.
В то время, как наиболее даже отставшая часть пролетариата – пекаря – ходили в пиджаках, когда в Москве редкостью был френч – старомодный костюм, оставленный окончательно в конце 1924 года, на вошедшем была кожаная двубортная куртка, зеленые штаны, на ногах обмотки и штиблеты, а на боку огромный старой конструкции пистолет маузер в желтой кобуре.
Лицо вошедшего произвело на Персикова то же впечатление, что и на всех – крайне неприятное впечатление.
Маленькие глазки сомтрели на весь мир изумленно и в то же время уверенно, что-то развязное было в коротких ногах с плоскими ступнями.
Лицо иссиня-бритое.
Персиков сразу нахмурился.
Он безжалостно похрипел винтом и, глядя на вошедшего уже не поверх очков, а сквозь них, молвил:
– Вы с бумагой?
Где же она?
Вошедший, видимо, был ошеломлен тем, что увидел.
Вообще он был мало способен смущаться, но тут смутился.
Судя по глазкам, его поразил прежде всего шкап в 12 полок, уходивший в потолок и битком набитый книгами.
Затем, конечно, камеры, в которых, как в аду, мерцал малиновый, разбухший в стеклах луч.
И сам Персиков в полутьме у острой иглы луча, выпадавшего из рефлектора, был достаточно странен и величественен в винтовом кресле.
Пришелец вперил в него взгляд, в котором явственно прыгали искры почтения сквозь самоуверенность, никакой бумаги не подал, а сказал:
– Я Александр Семенович Рокк!
– Ну-с?
Так что?
– Я назначен заведующим показательным совхозом «Красный луч», – пояснил пришлый.
– Ну-с?
– И вот к вам, товарищ, с секретным отношением.
– Интересно было бы узнать.
Покороче, если можно.
Пришелец расстегнул борт куртки и высунул приказ, напечатанный на великолепной плотной бумаге.
Его он протянул Персикову. А затем без приглашения сел на винтящийся табурет.
– Не толкните стол, – с ненавистью сказал Персиков.
Пришелец испуганно оглянулся на стол, на дальнем краю которого в сыром темном отверстии мерцали безжизненно, как изумруды, чьи-то глаза.