– Я, – говорил Персиков, – не могу понять вот чего: почему нужна такая спешность и секрет?
– Вы, профессор, меня уже сбили с панталыку, – ответил Рокк, – вы же знаете, что куры издохли все до единой.
– Ну так что же из этого? – завопил Персиков, – что же вы хотите их воскресить моментально, что ли?
И почему при помощи еще не изученного луча?
– Товарищ профессор, – ответил Рокк, – вы меня, честное слово, сбиваете.
Я вам говорю, что нам необходимо возобновить у себя куроводство, потому что за границей пишут про нас всякие гадости.
Да.
– И пусть себе пишут…
– Ну, знаете, – загадочно ответил Рокк и покрутил головой.
– Кому, желал бы я знать, пришла в голову мысль растить кур из яиц…
– Мне, – ответил Рокк.
– Угу… Тэк-с… А почему, позвольте узнать?
Откуда вы узнали о свойствах луча?
– Я, профессор, был на вашем докладе.
– Я с яйцами еще не делал!..
Только собираюсь!
– Ей-богу, выйдет, – убедительно вдруг и задушевно сказал Рокк, – ваш луч такой знаменитый, что хоть слонов можно вырастить, не только цыплят.
– Знаете что, – молвил Персиков, – вы не зоолог? Нет?
Жаль… Из вас вышел бы очень смелый экспериментатор… Да… только вы рискуете… получить неудачу… и только у меня отнимаете время…
– Мы вам вернем камеры.
Что значит?
– Когда?
– Да вот, я выведу первую партию.
– Как вы это уверенно говорите!
Хорошо-с.
Панкрат!
– У меня есть с собой люди, – сказал Рокк, – и охрана…
К вечеру кабинет Персикова осиротел… Опустели столы.
Люди Рокка увезли три большие камеры, оставив профессору только первую, его маленькую, с которой он начинал опыты.
Надвигались июльские сумерки, серость овладела институтом, потекла по коридорам.
В кабинете слышались монотонные шаги – это Персиков, не зажигая огня, мерил большую комнату от окна к дверям… Странное дело: в этот вечер необъяснимо тоскливое настроение овладело людьми, населяющими институт, и животными.
Жабы почему-то подняли особенно тоскливый концерт и стрекотали зловеще и предостерегающе.
Панкрату пришлось ловить в коридорах ужа, который ушел из своей камеры, и когда он его поймал, вид у ужа был такой, словно тот собирался куда глаза глядят, лишь бы только уйти.
В глубоких сумерках прозвучал звонок из кабинета Персикова.
Панкрат появился на пороге. И увидал странную картину.
Ученый стоял одиноко посреди кабинета и глядел на столы.
Панкрат кашлянул и замер.
– Вот, Панкрат, – сказал Персиков и указал на опустевший стол.
Панкрат ужаснулся.
Ему показалось, что глаза у профессора в сумерках заплаканы.
Это было так необыкновенно, так страшно.
– Так точно, – плаксиво ответил Панкрат и подумал:
«Лучше б ты уж наорал на меня!»
– Вот, – повторил Персиков, и губы у него дрогнули точно так же, как у ребенка, у которого отняли ни с того, ни с сего любимую игрушку.
– Ты знаешь, дорогой Панкрат, – продолжал Персиков, отворачиваясь к окну, – жена-то моя, которая уехала пятнадцать лет назад, в оперетку она поступила, а теперь умерла, оказывается… Вот история, Панкрат милый… Мне письмо прислали…
Жабы кричали жалобно, и сумерки одевали профессора, вот она… ночь.
Москва… где-то какие-то белые шары за окнами загорались… Панкрат, растерявшись, тосковал, держа от страха руки по швам…
– Иди, Панкрат, – тяжело вымолвил профессор и махнул рукой, – ложись спать, миленький, голубчик, Панкрат.
И наступила ночь.
Панкрат выбежал из кабинета почему-то на цыпочках, пробежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, вытащил из-под него початую бутылку русской горькой и разом выхлюпнул около чайного стакана.