А этому моментально и яйца прислали и вообще всяческое содействие…
– Ни черта у него не выйдет, Владимир Ипатьевич.
И просто кончится тем, что вернут нам камеры.
– Да если бы скорее, а то ведь они же мои опыты задерживают.
– Да вот это скверно.
У меня все готово.
– Вы скафандры получили?
– Да, сегодня утром.
Персиков несколько успокоился и оживился.
– Угу… Я думаю, мы так сделаем.
Двери операционной можно будет наглухо закрыть, а окно мы откроем…
– Конечно, – согласился Иванов.
– Три шлема?
– Три. Да.
– Ну вот-с… Вы, стало быть, я и кого-нибудь из студентов можно назвать.
Дадим ему третий шлем.
– Гринмута можно.
– Это который у вас сейчас с саламандрами работает?.. гм… он ничего… хотя, позвольте, весной он не мог сказать, как устроен плавательный пузырь у голозубых, – злопамятно добавил Персиков.
– Нет, он ничего… Он хороший студент, – заступился Иванов.
– Придется уж не поспать одну ночь, – продолжал Персиков, – только вот что, Петр Степанович, вы проверьте газ, а то черт их знает, эти доброхимы ихние.
Пришлют какую-нибудь гадость.
– Нет, нет, – и Иванов замахал руками, – вчера я уже пробовал.
Нужно отдать им справедливость, Владимир Ипатьевич, превосходный газ.
– Вы на ком пробовали?
– На обыкновенных жабах.
Пустишь струйку – мгновенно умирают.
Да, Владимир Ипатьевич, мы еще так сделаем.
Вы напишите отношение в Гепеу, чтобы вам прислали электрический револьвер.
– Да я не умею с ним обращаться…
– Я на себя беру, – ответил Иванов, – мы на Клязьме из него стреляли, шутки ради… там один гепеур со мной жил… Замечательная штука.
И просто чрезвычайно… Бьет бесшумно, шагов на сто и наповал.
Мы в ворон стреляли… По-моему, даже и газа не нужно.
– Гм… – это остроумная идея… Очень. – Персиков пошел в угол, взял трубку и квакнул…
– Дайте-ка мне эту, как ее… Лубянку… * * *
Дни стояли жаркие до чрезвычайности.
Над полями было ясно видно, как переливается прозрачный, жирный зной.
А ночи чудные, обманчивые, зеленые.
Луна светила и такую красоту навела на бывшее именье Шереметевых, что ее невозможно выразить.
Дворец-совхоз, словно сахарный, светился, в парке тени дрожали, а пруды стали двухцветными пополам – косяком лунный столб, а половина бездонная тьма.
В пятнах луны можно было свободно читать «Известия», за исключением шахматного отдела, набранного мелкой нонпарелью.
Но в такие ночи никто «Известия», понятное дело, не читал… Дуня-уборщица оказалась в роще за совхозом и там же оказался, вследствие совпадения, рыжеусый шофер потрепанного совхозовского грузовичка.
Что они там делали – неизвестно.
Приютились они в непрочной тени вяза, прямо на разостланном пальто шофера.
В кухне горела лампочка, там ужинали два огородника, а мадам Рокк в белом капоте сидела на колонной веранде и мечтала, глядя на красавицу-луну.
В 10 часов вечера, когда замолкли звуки в деревне Концовке, расположенной за совхозом, идиллический пейзаж огласился прелестными нежными звуками флейты.
Выразить немыслимо, до чего они были уместны над рощами и бывшими колоннами шереметевского дворца.
Хрупкая трель из «Пиковой дамы» смешала в дуэте свой голос с голосом страстной Полины и унеслась в лунную высь, как видение старого и все-таки бесконечно милого, до слез очаровывающего режима.
– Угасают… Угасают… – свистала, переливая и вздыхая, флейта.
Замерли рощи, и Дуня, гибельная, как лесная русалка, слушала, приложив щеку к жесткой, рыжей и мужественной щеке шофера.
– А хорошо дудит, сукин сын, – сказал шофер, обнимая Дуню за талию мужественной рукой.