Но никакой грозы и в помине не было.
Разговоры в совхозе приняли странный и двусмысленный для Александра Семеновича оттенок и в особенности потому, что со слов дяди, по прозвищу Козий Зоб, известного смутьяна и мудреца из Концовки, стало известно, что якобы все птицы собрались в косяки и на рассвете убрались куда-то из Шереметева вон, на север, что было просто глупо.
Александр Семенович очень расстроился и целый день потратил на то, чтобы созвониться с городом Грачевкой.
Оттуда обещали Александру Семеновичу прислать дня через два ораторов на две темы – международное положение и вопрос о Доброкуре.
Вечер тоже был не без сюрпризов.
Если утром умолкли рощи, показав вполне ясно, как подозрительно-неприятна тишина деревьев, если в полдень убрались куда-то воробьи с совхозного двора, то к вечеру умолк пруд в Шереметевке.
Это было поистине изумительно, ибо всем в окрестностях на сорок верст было превосходно известно знаменитое стрекотание шереметевских лягушек.
А теперь они словно вымерли.
С пруда не доносилось ни одного голоса, и беззвучно стояла осока.
Нужно признаться, что Александр Семенович окончательно расстроился.
Об этих происшествиях начали толковать и толковали самым неприятным образом, т.е. за спиной Александра Семеновича.
– Действительно, это странно, – сказал за обедом Александр Семенович жене, – я не могу понять, зачем этим птицам понадобилось улетать?
– Откуда я знаю? – ответила Маня. – Может быть, от твоего луча?
– Ну ты, Маня, обыкновеннейшая дура, – ответил Александр Семенович, бросив ложку, – ты – как мужики.
При чем здесь луч?
– А я не знаю.
Оставь меня в покое.
Вечером произошел третий сюрприз – опять взвыли собаки в Концовке, и ведь как!
Над лунными полями стоял непрерывный стон, злобные тоскливые стенания.
Вознаградил себя Александр Семенович еще сюрпризом, но уже приятным, а именно в оранжерее.
В камерах начал слышаться беспрерывный стук в красных яйцах.
«Токи… токи… токи… токи…» – стучало то в одном, то в другом, то в третьем яйце.
Стук в яйцах был триумфальным стуком для Александра Семеновича.
Тотчас были забыты странные происшествия в роще и на пруде.
Сошлись все в оранжерее: и Маня, и Дуня, и сторож, и охранитель, оставивший винтовку у двери.
– Ну, что?
Что вы скажете? – победоносно спрашивал Александр Семенович.
Все с любопытством наклоняли уши к дверцам первой камеры.
– Это они клювами стучат, цыплятки, – продолжал, сияя, Александр Семенович. – Не выведу цыпляток, скажете?
Нет, дорогие мои, – и от избытка чувств он похлопал охранителя по плечу. – Выведу таких, что вы ахнете.
Теперь мне в оба смотреть, – строго добавил он. – Чуть только начнут вылупляться, сейчас же мне дать знать.
– Хорошо, – хором ответили сторож, Дуня и охранитель.
«Таки… таки… таки…» – закипало то в одном, то в другом яйце первой камеры.
Действительно, картина на глазах нарождающейся новой жизни в тонкой отсвечивающей кожуре была настолько интересна, что все общество еще долго просидело на опрокинутых ящиках, глядя, как в загадочном мерцающем свете созревали малиновые яйца.
Разошлись спать довольно поздно, когда над совхозом и окрестностями разлилась зеленоватая ночь.
Была она загадочна и даже, можно сказать, страшна, вероятно потому, что нарушал ее полное молчание то и дело начинающийся беспричинный тоскливейший и ноющий вой собак в Концовке.
Чего бесились проклятые псы – совершенно неизвестно.
Наутро Александра Семеновича ожидала неприятность.
Охранитель был крайне сконфужен, руки прикладывал к сердцу, клялся и божился, что не спал, но ничего не заметил.
– Непонятное дело, – уверял охранитель, – я тут непричинен, товарищ Рокк.
– Спасибо вам, и от души благодарен, – распекал его Александр Семенович, – что вы, товарищ, думаете?
Зачем вас поставили?
Смотреть.
Так вы мне и скажите, куда они делись?
Ведь вылупились они?
Значит, удрали.
Значит, вы дверь оставили открытой да и ушли себе сами.
Чтоб были мне цыплята!
– Некуда мне ходить.
Что я, своего дела не знаю, – обиделся наконец воин. – Что вы меня попрекаете даром, товарищ Рокк!