Щукин открыл рот и застыл с револьвером в руке.
Вся оранжерея жила как червивая каша.
Свиваясь и развиваясь в клубки, шипя и разворачиваясь, шаря и качая головами, по полу оранжереи ползли огромные змеи.
Битая скорлупа валялась на полу и хрустела под их телами.
Вверху бледно горел огромной силы электрический шар, и от него вся внутренность оранжереи освещалась странным кинематографическим светом.
На полу торчали три темных, словно фотографических, огромных ящика, два из них, сдвинутые и покосившиеся, потухли, а в третьем горело небольшое густо-малиновое световое пятно.
Змеи всех размеров ползли по проводам, поднимались по переплетам рам, вылезали через отверстия на крыше.
На самом электрическом шаре висела совершенно черная, пятнистая змея в несколько аршин, и голова ее качалась у шара, как маятник.
Какие-то погремушки звякали в шипении, из оранжереи тянуло странным гнилостным, словно прудовым запахом.
И еще смутно разглядели агенты кучи белых яиц, валяющихся в пыльных углах, и странную гигантскую голенастую птицу, лежащую неподвижно у камер, и труп человека в сером у двери, рядом с винтовкой.
– Назад, – крикнул Щукин и стал пятиться, левой рукой отдавливая Полайтиса и поднимая правою револьвер.
Он успел выстрелить раз девять, прошипев и выбросив около оранжереи зеленоватую молнию.
Звук страшно усилился, и в ответ на стрельбу Щукина вся оранжерея пришла в бешеное движение, и плоские головы замелькали во всех дырах.
Гром тотчас же начал скакать по всему совхозу и играть отблесками на стенах.
«Чах-чах-чах-чах», – стрелял Полайтис, отступая задом.
Страшный, четырехлапый шорох послышался за спиною, и Полайтис вдруг страшно крикнул, падая навзничь.
Существо на вывернутых лапах, коричнево-зеленого цвета, с громадной острой мордой, с гребенчатым хвостом, похожее на страшных размеров ящерицу, выкатилось из-за угла сарая и, яростно перекусив ногу Полайтису, сбило его на землю.
– Помоги, – крикнул Полайтис, и тотчас левая рука его попала в пасть и хрустнула, правой рукой он, тщетно пытаясь поднять ее, повез револьвером по земле.
Щукин обернулся и заметался.
Раз он успел выстрелить, но сильно взял в сторону, потому что боялся убить товарища.
Второй раз он выстрелил по направлению оранжереи, потому что оттуда среди небольших змеиных морд высунулась одна огромная, оливковая, и туловище выскочило прямо по направлению к нему.
Этим выстрелом он гигантскую змею убил и опять, прыгая и вертясь возле Полайтиса, полумертвого уже в пасти крокодила, выбирал место, куда бы выстрелить, чтобы убить страшного гада, не тронув агента.
Наконец, это ему удалось.
Из электроревольвера хлопнуло два раза, осветив все вокруг зеленоватым светом, и крокодил, прыгнув, вытянулся, окоченев, и выпустил Полайтиса.
Кровь у того текла из рукава, текла изо рта, и он, припадая на правую здоровую руку, тянул переломленную левую ногу.
Глаза его угасали.
– Щукин… беги, – промычал он, всхлипывая.
Щукин выстрелил несколько раз по направлению оранжереи, и в ней вылетело несколько стекол.
Но огромная пружина, оливковая и гибкая, сзади, выскочив из подвального окна, перескользнула двор, заняв его весь пятисаженным телом, и во мгновение обвила ноги Щукина.
Его швырнуло вниз на землю, и блестящий револьвер отпрыгнул в сторону.
Щукин крикнул мощно, потом задохся, потом кольца скрыли его совершенно, кроме головы.
Кольцо прошло раз по голове, сдирая с нее скальп, и голова эта треснула.
Больше в совхозе не послышалось ни одного выстрела.
Все погасил шипящий, покрывающий звук.
И в ответ ему очень далеко по ветру донесся из Концовки вой, но теперь уже нельзя было разобрать, чей это вой, собачий или человечий.
Глава 10.
Катастрофа
В ночной редакции газеты «Известия» ярко горели шары, и толстый выпускающий редактор на свинцовом столе верстал вторую полосу с телеграммами
«По Союзу республик».
Одна гранка попалась ему на глаза, он всмотрелся в нее через пенсне и захохотал, созвал вокруг себя корректоров из корректорской и метранпажа и всем показал эту гранку.
На узенькой полоске сырой бумаги было напечатано:
Грачевка, Смоленской губернии.
В уезде появилась курица величиною с лошадь и лягается как конь.
Вместо хвоста у нее буржуазные дамские перья.
Наборщики страшно хохотали.
– В мое время, – заговорил выпускающий, хихикая жирно, – когда я работал у Вани Сытина в «Русском слове», допивались до слонов.
Это верно.
А теперь, стало быть, до страусов.
Наборщики хохотали.
– А ведь верно, страус, – заговорил метранпаж, – что же, ставить, Иван Вонифатьевич?