– Да что ты, сдурел, – ответил выпускающий, – я удивляюсь, как секретарь пропустил, – просто пьяная телеграмма.
– Попраздновали, это верно, – согласились наборщики, и метранпаж убрал со стола сообщение о страусе.
Поэтому «Известия» и вышли на другой день, содержа, как обыкновенно, массу интересного материала, но без каких бы то ни было намеков на грачевского страуса.
Приват-доцент Иванов, аккуратно читающий «Известия», у себя в кабинете свернул лист, зевнув, молвил: ничего интересного, и стал надевать белый халат.
Через некоторое время в кабинетах у него загорелись горелки и заквакали лягушки.
В кабинете же профессора Персикова была кутерьма.
Испуганный Панкрат стоял и держал руки по швам.
– Понял… Слушаю-с, – говорил он.
Персиков запечатанный сургучом пакет вручил ему, говоря:
– Поедешь прямо в отдел животноводства к этому заведующему Птахе и скажешь прямо, что он – свинья.
Скажи, что я так, профессор Персиков, так и сказал.
И пакет ему отдай.
«Хорошенькое дело…» – подумал бледный Панкрат и убрался с пакетом.
Персиков бушевал.
– Это черт знает что такое, – скулил он, разгуливая по кабинету и потирая руки в перчатках, – это неслыханное издевательство надо мной и над зоологией.
Эти проклятые куриные яйца везут грудами, а я два месяца не могу добиться необходимого.
Словно до Америки далеко!
Вечная кутерьма, вечное безобразие. – Он стал считать по пальцам: – Ловля… ну, десять дней самое большее, ну, хорошо – пятнадцать… ну, хорошо, двадцать и перелет два дня, из Лондона в Берлин день… Из Берлина к нам шесть часов… какое-то неописуемое безобразие…
Он яростно набросился на телефон и стал куда-то звонить.
В кабинете у него было все готово для каких-то таинственных и опаснейших опытов, лежала полосами нарезанная бумага для заклейки дверей, лежали водолазные шлемы с отводными трубками и несколько баллонов, блестящих как ртуть, с этикеткою
«Доброхим», «не прикасаться» и рисунками черепа со скелетными костями.
Понадобилось по меньшей мере три часа, чтоб профессор успокоился и приступил к мелким работам.
Так он и сделал.
В институте он работал до одиннадцати часов вечера и поэтому ни о чем не знал, что творится за кремовыми стенами.
Ни нелепый слух, пролетевший по Москве, о каких-то змеях, ни странная выкрикнутая телеграмма в вечерней газете ему остались неизвестны, потому что доцент Иванов был в художественном театре на «Федоре Иоанновиче», и, стало быть, сообщить новость профессору было некому.
Персиков около полуночи приехал на Пречистенку и лег спать, почитав еще на ночь в кровати какую-то английскую статью в журнале «Зоологический вестник», полученном из Лондона.
Он спал, да спала и вся вертящаяся до поздней ночи Москва, и не спал лишь громадный серый корпус на Тверской ул. во дворе, где страшно гудели, потрясая все здание, ротационные машины «Известий».
В кабинете выпускающего происходила невероятная кутерьма и путаница.
Он, совершенно бешеный, с красными глазами метался, не зная, что делать, и посылал всех к чертовой матери.
Метранпаж ходил за ним и, дыша винным духом, говорил:
– Ну, что же, Иван Вонифатьевич, не беда, пускай завтра утром выпускают экстренное приложение.
Не из машины же номер выдирать.
Наборщики не разошлись домой, а ходили стаями, сбивались кучами и читали телеграммы, которые шли теперь всю ночь напролет, через каждые четверть часа, становясь все чудовищнее и страннее.
Острая шляпа Альфреда Бронского мелькала в ослепительном розовом свете, заливавшем типографию. И механический толстяк скрипел и ковылял, показываясь то здесь, то там.
В подъезде хлопали двери и всю ночь появлялись репортеры.
По всем 12 телефонам типографии звонили непрерывно, и станция почти механически подавала в ответ на загадочные трубки «занята», «занято», и на станции перед бессонными барышнями пели и пели сигнальные рожки…
Наборщики облепили механического толстяка и капитан дальнего плавания говорил им:
– Аэропланы с газом придется посылать.
– Не иначе, – отвечали наборщики, – ведь это что ж такое. – Затем страшная матерная ругань перекатывалась в воздухе и чей-то визгливый голос кричал:
– Этого Персикова расстрелять надо.
– При чем тут Персиков, – отвечали из гущи, – этого сукина сына в совхозе – вот кого надо расстрелять.
– Охрану надо было поставить, – выкрикивал кто-то.
– Да, может, это вовсе и не яйца.
Все здание тряслось и гудело от ротационных колес, и создавалось такое впечатление, что серый неприглядный корпус полыхает электрическим пожаром.
Занявшийся день не остановил его. Напротив, только усилил, хоть и электричество погасло.
Мотоциклетки одна за другой вкатывались в асфальтовый двор, вперемешку с автомобилями.
Вся Москва встала, и белые листья газеты одели ее, как птицы.
Листья сыпались и шуршали у всех в руках, и у газетчиков к одиннадцати часам дня не хватало номеров, несмотря на то, что «Известия» выходили в этом месяце с тиражом в полтора миллиона экземпляров.
Профессор Персиков выехал с Пречистенки на автобусе и прибыл в институт.
Там его ожидала новость.