За ним простонала входная дверь.
Потом уже послышался голос профессора.
У кого он спросил – неизвестно.
– Что такое?
Ничего не понимаю…
Запоздалый грузовик прошел по улице Герцена, колыхнув старые стены института.
Плоская стеклянная чашечка с пинцетами звякнула на столе.
Профессор побледнел и занес руку над микроскопом, так, словно мать над дитятей, которому угрожает опасность.
Теперь не могло быть и речи о том, чтобы Персиков двинул винт, о нет, он боялся уже, чтобы какая-нибудь посторонняя сила не вытолкнула из поля зрения того, что он увидел.
Было полное белое утро с золотой полосой, перерезавшей кремовое крыльцо института, когда профессор покинул микроскоп и подошел на онемевших ногах к окну.
Он дрожащими пальцами нажал кнопку, и черные глухие шторы закрыли утро, и в кабинете ожила мудрая ученая ночь.
Желтый и вдохновенный Персиков растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет слезящимися глазами:
– Но как же это так?
Ведь это же чудовищно!..
Это чудовищно, господа, – повторил он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и ничего ему не ответили.
Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все огни и заглянул в микроскоп.
Лицо его стало напряженным, он сдвинул кустоватые желтые брови.
– Угу, угу, – пробурчал он, – пропал.
Понимаю.
По-о-нимаю, – протянул он сумасшедше и вдохновенно, глядя на погасший шар над головой, – это просто.
И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар.
Заглянул в микроскоп, радостно и как бы хищно осклабился.
– Я его поймаю, – торжественно и важно сказал он, поднимая палец кверху. – Поймаю.
Может быть и от солнца.
Опять шторы взвились.
Солнце было налицо.
Вот оно залило стены института и косяком легло на торцах Герцена.
Профессор смотрел в окно, соображая, где будет солнце днем.
Он то отходил, то приближался, легонько пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.
Приступил к важной и таинственной работе.
Стеклянным колпаком накрыл микроскоп.
На синеватом пламени горелки расплавил кусок сургуча и края колокола припечатал к столу, а на сургучных пятнах оттиснул свой большой палец.
Газ потушил, вышел и дверь кабинета запер на английский замок.
Полусвет был в коридорах института.
Профессор добрался до комнаты Панкрата и долго и безуспешно стучал в нее.
Наконец, за дверью послышалось урчанье как бы цепного пса, харканье и мычанье, и Панкрат в полосатых подштанниках, с завязками на щиколотках предстал в светлом пятне.
Глаза его дико уставились на ученого, он еще легонько подвывал со сна.
– Панкрат, – сказал профессор, глядя на него поверх очков, – извини, что я тебя разбудил.
Вот что, друг, в мой кабинет завтра утром не ходить.
Я там работу оставил, которую сдвигать нельзя.
Понял?
– У-у-у, по-по-понял, – ответил Панкрат, ничего не поняв.
Он пошатывался и рычал.
– Нет, слушай, ты проснись, Панкрат, – молвил зоолог и легонько потыкал Панкрата в ребра, отчего у того на лице получился испуг и некоторая тень осмысленности в глазах. – Кабинет я запер, – продолжал Персиков, – так убирать его не нужно до моего прихода.
Понял?
– Слушаю-с, – прохрипел Панкрат.
– Ну вот и прекрасно, ложись спать.
Панкрат повернулся, исчез в двери и тотчас обрушился в постель, а профессор стал одеваться в вестибюле.
Он надел серое летнее пальто и мягкую шляпу, затем, вспомнив про картину в микроскопе, уставился на свои калоши, словно видел их впервые.
Затем левую надел и на левую хотел надеть правую, но та не полезла.