– Какая чудовищная случайность, что он меня отозвал, – сказал ученый, – иначе я его так бы и не заметил.
Но что это сулит?..
Ведь это сулит черт знает что такое!..
Профессор усмехнулся, прищурился на калоши и левую снял, а правую надел. – Боже мой!
Ведь даже нельзя представить себе всех последствий… – Профессор с презрением ткнул левую калошу, которая раздражала его, не желая налезать на правую, и пошел к выходу в одной калоше.
Тут же он потерял носовой платок и вышел, хлопнув тяжелою дверью.
На крыльце он долго искал в карманах спички, хлопая себя по бокам, нашел и тронулся по улице с незажженной папиросой во рту.
Ни одного человека ученый не встретил до самого храма.
Там профессор, задрав голову, приковался к золотому шлему.
Солнце сладостно лизало его с одной стороны.
– Как же раньше я не видал его, какая случайность?..
Тьфу, дурак, – профессор наклонился и задумался, глядя на разно обутые ноги, – гм… как же быть?
К Панкрату вернуться?
Нет, его не разбудишь.
Бросить ее, подлую, жалко.
Придется в руках нести. – Он снял калошу и брезгливо понес ее.
На старом автомобиле с Пречистенки выехали трое.
Двое пьяных и на коленях у них ярко раскрашенная женщина в шелковых шароварах по моде 28-го года.
– Эх, папаша! – крикнула она низким сиповатым голосом. – Что ж ты другую-то калошу пропил!
– Видно, в Альказаре набрался старичок, – завыл левый пьяненький, правый высунулся из автомобиля и прокричал:
– Отец, что, ночная на Волхонке открыта?
Мы туда!
Профессор строго посмотрел на них поверх очков, выронил изо рта папиросу и тотчас забыл об их существовании.
На Пречистенском бульваре рождалась солнечная прорезь, а шлем Христа начал пылать.
Вышло солнце.
Глава 3.
Персиков поймал
Дело было вот в чем.
Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к окуляру, он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном завитке особенно ярко и жирно выделялся один луч.
Луч этот был ярко-красного цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с иголку, что ли.
Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал наметанный взгляд виртуоза.
В нем, в луче, профессор разглядел то, что было тысячу раз значительнее и важнее самого луча, непрочного дитяти, случайно родившегося при движении зеркала и объектива микроскопа.
Благодаря тому, что ассистент отозвал профессора, амебы пролежали полтора часа под действием этого луча и получилось вот что: в то время, как в диске вне луча зернистые амебы валялись вяло и беспомощно, в том месте, где пролегал красный заостренный меч, происходили странные явления.
В красной полосочке кипела жизнь.
Серенькие амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную полосу и в ней (словно волшебным образом) оживали.
Какая-то сила вдохнула в них дух жизни.
Они лезли стаей и боролись друг с другом за место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не подобрать, размножение.
Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову как свои пять пальцев, они почковались на его глазах с молниеносной быстротой.
Они разваливались на части в луче, и каждая из частей в течении 2 секунд становилась новым и свежим организмом.
Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь тотчас же дать новое поколение.
В красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно, и началась неизбежная борьба.
Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и рвали в клочья и глотали.
Среди рожденных лежали трупы погибших в борьбе за существование.
Побеждали лучшие и сильные.
И эти лучшие были ужасны.
Во-первых, они объемом приблизительно в два раза превышали обыкновенных амеб, а во-вторых, отличались какой-то особенной злостью и резвостью.
Движения их были стремительны, их ложноножки гораздо длиннее нормальных, и работали они ими, без преувеличения, как спруты щупальцами.
Во второй вечер профессор, осунувшийся и побледневший, без пищи, взвинчивая себя лишь толстыми самокрутками, изучал новое поколение амеб, а в третий день он перешел к первоисточнику, то есть к красному лучу.
Газ тихонько шипел в горелке, опять по улице шаркало движение, и профессор, отравленный сотой папиросою, полузакрыв глаза, откинулся на спинку винтового кресла.
– Да, теперь все ясно.