Их оживил луч.
Это новый, не исследованный никем, никем не обнаруженный луч.
Первое, что придется выяснить, это – получается ли он только от электричества или также и от солнца, – бормотал Персиков самому себе.
И в течение еще одной ночи это выяснилось.
В три микроскопа Персиков поймал три луча, от солнца ничего не поймал и выразился так:
– Надо полагать, что в спектре солнца его нет… гм… ну, одним словом, надо полагать, что добыть его можно только от электрического света. – Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и пригласил к себе в кабинет Иванова. Он все ему рассказал и показал амеб.
Приват-доцент Иванов был поражен, совершенно раздавлен: как же такая простая вещь, как эта тоненькая стрела, не была замечена раньше, черт возьми!
Да кем угодно, и хотя бы им, Ивановым, и действительно это чудовищно!
Вы только посмотрите…
– Вы посмотрите, Владимир Ипатьевич! – говорил Иванов, в ужасе прилипая глазом к окуляру. – Что делается?!
Они растут на моих глазах… Гляньте, гляньте…
– Я их наблюдаю уже третий день, – вдохновенно ответил Персиков.
Затем произошел между двумя учеными разговор, смысл которого сводился к следующему: приват-доцент Иванов берется соорудить при помощи линз и зеркал камеру, в которой можно будет получить этот луч в увеличенном виде и вне микроскопа.
Иванов надеется, даже совершенно уверен, что это чрезвычайно просто.
Луч он получит, Владимир Ипатьевич может в этом не сомневаться.
Тут произошла маленькая заминка.
– Я, Петр Степанович, когда опубликую работу, напишу, что камеры сооружены вами, – вставил Персиков, чувствуя, что заминочку надо разрешить.
– О, это не важно… Впрочем, конечно…
И заминочка тотчас разрешилась.
С этого времени луч поглотил и Иванова.
В то время, как Персиков, худея и истощаясь, просиживал дни и половину ночей за микроскопом, Иванов возился в сверкающем от ламп физическом кабинете, комбинируя линзу и зеркала.
Помогал ему механик.
Из Германии, после запроса через комиссариат просвещения, Персикову прислали три посылки, содержащие в себе зеркала, двояковыпуклые, двояковогнутые и даже какие-то выпукло– вогнутые шлифованные стекла.
Кончилось все это тем, что Иванов соорудил камеру и в нее действительно уловил красный луч.
И надо отдать справедливость, уловил мастерски: луч вышел кривой, жирный, сантиметра 4 в поперечнике, острый и сильный.
1-го июня камеру установили в кабинете Персикова, и он жадно начал опыты с икрой лягушек, освещенной лучом.
Опыты эти дали потрясающие результаты.
В течение двух суток из икринок вылупились тысячи головастиков.
Но этого мало, в течение одних суток головастики выросли необычайно в лягушек, и до того злых и прожорливых, что половина их тут же была перелопана другой половиной.
Зато оставшиеся в живых начали вне всяких сроков метать икру и в 2 дня уже без всякого луча вывели новое поколение, и при этом совершенно бесчисленное.
В кабинете ученого началось черт знает что: головастики расползлись из кабинета по всему институту, в террариях и просто на полу, во всех закоулках завывали зычные хоры, как на болоте.
Панкрат, и так боявшийся Персикова как огня, теперь испытывал по отношению к нему одно чувство: мертвенный ужас.
Через неделю и сам ученый почувствовал, что шалеет.
Институт наполнился запахом эфира и цианистого калия, которым чуть-чуть не отравился Панкрат, не вовремя снявший маску.
Разросшееся поколение, наконец, удалось перебить ядами, кабинеты проветрить.
Иванову Персиков сказал так: – Вы знаете, Петр Степанович, действие луча на дейтероплазму и вообще на яйцеклетку изумительно.
Иванов, холодный и сдержанный джентльмен, перебил профессора необычным тоном:
– Владимир Ипатьевич, что же вы толкуете о мелких деталях, об дейтероплазме.
Будем говорить прямо: вы открыли что-то неслыханное, – видимо, с большой потугой, но все же Иванов выдавил из себя слова: – профессор Персиков, вы открыли луч жизни!
Слабая краска показалась на бледных, небритых скулах Персикова.
– Ну-ну-ну, – пробормотал он.
– Вы, – продолжал Иванов, – вы приобретете такое имя… У меня кружится голова.
Вы понимаете, – продолжал он страстно, – Владимир Ипатьевич, герои Уэллса по сравнению с вами просто вздор… А я-то думал, что это сказки… Вы помните его «Пищу богов»?
– А, это роман, – ответил Персиков.
– Ну да, господи, известный же!..
– Я забыл его, – ответил Персиков, – помню, читал, но забыл.
– Как же вы не помните, да вы гляньте, – Иванов за ножку поднял со стеклянного стола невероятных размеров мертвую лягушку с распухшим брюхом.
На морде ее даже после смерти было злобное выражение, – ведь это же чудовищно!
Глава 4.
Попадья Дроздова