А затем снова были танцы, а затем фанты и снова танцы, а затем был сладкий пирог, и глинтвейн, и по большому куску холодного ростбифа, и по большому куску холодной отварной говядины, а под конец были жареные пирожки с изюмом и корицей и вволю пива.
Но самое интересное произошло после ростбифа и говядины, когда скрипач (до чего же ловок, пес его возьми!
Да, не нам с вами его учить, этот знал свое дело!) заиграл старинный контраданс
«Сэр Роджер Каверли» и старый Физзиуиг встал и предложил руку миссис Физзиуиг.
Они пошли в первой паре, разумеется, и им пришлось потрудиться на славу. За ними шло пар двадцать, а то и больше, и все — лихие танцоры, все — такой народ, что шутить не любят и уж коли возьмутся плясать, так будут плясать, не жалея пяток!
Но будь их хоть, пятьдесят, хоть сто пятьдесят пар — старый Физзиуиг и тут бы не сплошал, да и миссис Физзиуиг тоже.
Да, она воистину была под стать своему супругу во всех решительно смыслах.
И если это не высшая похвала, то скажите мне, какая выше, и я отвечу — она достойна и этой.
От икр мистера Физзиуига положительно исходило сияние.
Они сверкали то тут, то там, словно две луны.
Вы никогда не могли сказать с уверенностью, где они окажутся в следующее мгновение.
И когда старый Физзиуиг и миссис Физзиуиг проделали все фигуры танца, как положено, — и бегом вперед, и бегом назад, и, взявшись за руки, галопом, и поклон, и реверанс, и покружились, и нырнули под руки, и возвратились, наконец, на свое место, старик Физзиуиг подпрыгнул и пристукнул в воздухе каблуками — да так ловко, что, казалось, ноги его подмигнули танцорам, — и тут же сразу стал как вкопанный.
Когда часы пробили одиннадцать, домашний бал окончился.
Мистер и миссис Физзиуиг, став по обе стороны двери, пожимали руку каждому гостю или гостье и пожелали ему или ей веселых праздников.
А когда все гости разошлись, хозяева таким же манером распрощались и с учениками. И вот веселые голоса замерли вдали, а двое молодых людей отправились к своим койкам в глубине магазина.
Пока длился бал, Скрудж вел себя как умалишенный.
Всем своим существом он был с теми, кто там плясал, с тем юношей, в котором узнал себя.
Он как бы участвовал во всем, что происходило, все припоминал, всему радовался и испытывал неизъяснимое волнение.
И лишь теперь, когда сияющие физиономии Дика и юноши Скруджа скрылись из глаз, вспомнил он о Духе и заметил, что тот пристально смотрит на него, а сноп света у него над головой горит необычайно ярко.
— Как немного нужно, чтобы заставить этих простаков преисполниться благодарности, — заметил Дух.
— Немного? — удивился Скрудж.
Дух сделал ему знак прислушаться к задушевной беседе двух учеников, которые расточали хвалы Физзиуигу, а когда Скрудж повиновался ему, сказал:
— Ну что?
Разве я не прав?
Ведь он истратил сущую безделицу — всего три-четыре фунта того, что у вас на земле зовут деньгами.
Заслуживает ли он таких похвал?
— Да не в этом суть, — возразил Скрудж, задетый за живое его словами и не замечая, что рассуждает не так, как ему свойственно, а как прежний юноша Скрудж.
— Не в этом суть, Дух.
Ведь от Физзиуига зависит сделать нас счастливыми или несчастными, а наш труд — легким или тягостным, превратить его в удовольствие или в муку.
Пусть он делает это с помощью слова или взгляда, с помощью чего-то столь незначительного и невесомого, чего нельзя ни исчислить, ни измерить, — все равно добро, которое он творит, стоит целого состояния.
— Тут Скрудж почувствовал на себе взгляд Духа и запнулся.
— Что же ты умолк? — спросил его Дух.
— Так, ничего, — отвечал Скрудж.
— Ну а все-таки, — настаивал Дух.
— Пустое, — сказал Скрудж, — пустое.
Просто мне захотелось сказать два-три слова моему клерку.
Вот и все.
Тем временем юноша Скрудж погасил лампу. И вот уже Скрудж вместе с Духом опять стояли под открытым небом.
— Мое время истекает, — заметил Дух.
— Поспеши!
Слова эти не относились к Скруджу, а вокруг не было ни души, и тем не менее они тотчас произвели свое действие, Скрудж снова увидел самого себя.
Но теперь он был уже значительно старше — в расцвете лет.
Черты лица его еще не стали столь резки и суровы, как в последние годы, но заботы и скопидомство уже наложили отпечаток на его лицо.
Беспокойный, алчный блеск появился в глазах, и было ясно, какая болезненная страсть пустила корни в его душе и что станет с ним, когда она вырастет и черная ее тень поглотит его целиком.
Он был не один. Рядом с ним сидела прелестная молодая девушка в трауре. Слезы на ее ресницах сверкали в лучах исходившего от Духа сияния.
— Ах, все это так мало значит для тебя теперь, — говорила она тихо.
— Ты поклоняешься теперь иному божеству, и оно вытеснило меня из твоего сердца. Что ж, если оно сможет поддержать и утешить тебя, как хотела бы поддержать и утешить я, тогда, конечно, я не должна печалиться.
— Что это за божество, которое вытеснило тебя? — спросил Скрудж.
— Деньги.
— Нет справедливости на земле! — молвил Скрудж.