— Беспощаднее всего казнит свет бедность, и не менее сурово — на словах, во всяком случае, — осуждает погоню за богатством.
— Ты слишком трепещешь перед мнением света, — кротко укорила она его.
— Всем своим прежним надеждам и мечтам ты изменил ради одной — стать неуязвимым для его булавочных уколов.
Разве не видела я, как все твои благородные стремления гибли одно за другим и новая всепобеждающая страсть, страсть к наживе, мало-помалу завладела тобой целиком!
— Ну и что же? — возразил он.
— Что плохого, даже если я и поумнел наконец?
Мое отношение к тебе не изменилось.
Она покачала головой.
— Разве не так?
— Наша помолвка — дело прошлое.
Оба мы были бедны тогда и довольствовались тем, что имели, надеясь со временем увеличить наш достаток терпеливым трудом.
Но ты изменился с тех пор.
В те годы ты был совсем иным.
— Я был мальчишкой, — нетерпеливо отвечал он.
— Ты сам знаешь, что ты был не тот, что теперь, — возразила она.
— А я все та же.
И то, что сулило нам счастье, когда мы были как одно существо, теперь, когда мы стали чужими друг другу, предвещает нам только горе.
Не стану рассказывать тебе, как часто и с какой болью размышляла я над этим.
Да, я много думала и решила вернуть тебе свободу.
— Разве я когда-нибудь просил об этом?
— На словах — нет.
Никогда.
— А каким же еще способом?
— Всем своим новым, изменившимся существом. У тебя другая душа, другой образ жизни, другая цель. И она для тебя важнее всего.
И это сделало мою любовь ненужной для тебя. Она не имеет цены в твоих глазах.
Признайся, — сказала девушка, кротко, но вместе с тем пристально и твердо глядя ему в глаза, — если бы эти узы не связывали нас, разве стал бы ты теперь домогаться моей любви, стараться меня завоевать?
О нет!
Казалось, он помимо своей воли не мог не признать справедливости этих слов.
Но все же, сделав над собой усилие, ответил:
— Это только ты так думаешь.
— Видит бог, я была бы рада думать иначе! — отвечала она.
— Уж если я должна была, наконец, признать эту горькую истину, значит как же она сурова и неопровержима!
Ведь не могу же я поверить, что, став свободным от всяких обязательств, ты взял бы в жены бесприданницу! Это — ты-то! Да ведь даже изливая мне свою душу, ты не в состоянии скрыть того, что каждый твой шаг продиктован Корыстью! Да если бы даже ты на миг изменил себе и остановил свой выбор на такой девушке, как я, разве я не понимаю, как быстро пришли бы вслед за этим раскаяние и сожаление!
Нет, я понимаю все. И я освобождаю тебя от твоего слова.
Освобождаю по доброй воле — во имя моей любви к тому, кем ты был когда-то.
Он хотел что-то сказать, но она продолжала, отворотясь от него:
— Быть может… Когда я вспоминаю прошлое, я верю в это… Быть может, тебе будет больно разлучиться со мной.
Но скоро, очень скоро это пройдет, и ты с радостью позабудешь меня, как пустую, бесплодную мечту, от которой ты вовремя очнулся.
А я могу только пожелать тебе счастья в той жизни, которую ты себе избрал!
— С этими словами она покинула его, и они расстались навсегда.
— Дух! — вскричал Скрудж. — Я не хочу больше ничего видеть.
Отведи меня домой.
Неужели тебе доставляет удовольствие терзать меня!
— Ты увидишь еще одну тень Прошлого, — сказал Дух.
— Ни единой, — крикнул Скрудж.
— Ни единой.
Я не желаю ее видеть!
Не показывай мне больше ничего!
Но неумолимый Дух, возложив на него обе руки, заставил взирать на то, что произошло дальше.
Они перенеслись в иную обстановку, и иная картина открылась их взору. Скрудж увидел комнату, не очень большую и не богатую, но вполне удобную и уютную.