И Дух повел Скруджа по улицам, где каждый булыжник был ему знаком, и по пути Скрудж все озирался по сторонам в надежде увидеть своего двойника, но так и не увидел его.
И вот они вступили в убогое жилище Боба Крэтчита, которое Скруджу уже удалось посетить однажды, и увидали мать и детей, сидевших у очага.
Тишина.
Глубокая тишина.
Шумные маленькие Крэтчиты, сидят в углу безмолвные и неподвижные, как изваяния. Взгляд их прикован к Питеру, который держит в руках раскрытую книгу.
Мать и дочь заняты шитьем.
Но как они все молчаливы!
— И взяв дитя, поставил его посреди них! Где Скрудж еще раньше слыхал эти слова не в грезах, а наяву?
А сейчас их, верно, прочел вслух Питер — в ту минуту, когда Скрудж и Дух переступали порог.
Почему же он замолчал?
Мать положила шитье на стол и прикрыла глаза рукой.
— От черного глаза ломит, — сказала она.
— От черного?!
Ах, бедный, бедный, Малютка Тим!
— Вот уже и полегчало, — сказала миссис Крэтчит.
— Глаза слезятся от работы при свечах. Не хватало еще, чтобы ваш отец застал меня с красными глазами.
Кажется, ему пора бы уже быть дома.
— Давно пора, — сказал Питер, захлопывая книгу.
— Но знаешь, мама, последние дни он стал ходить как-то потише, чем всегда.
Все снова примолкли.
Наконец мать сказала спокойным, ровным голосом, который всего лишь раз чуть-чуть дрогнул.
— А помнится, как быстро он ходил с Малюткой Тимом на плече.
— Да, и я помню! — вскричал Питер.
— Я часто видел.
— И я видел! — воскликнул один из маленьких Крэтчитов, и дочери тоже это подтвердили.
— Да ведь он был как перышко! — продолжала мать, низко склонившись над шитьем. — А отец так его любил, что для него это совсем не составляло труда.
А вот и он сам!
Она поспешила к мужу навстречу, и маленький Боб в своем неизменном шарфе — без него он бы продрог до костей, бедняга! — вошел в комнату.
Чайник с чаем уже дожидался хозяина на очаге, и все наперебой стали наливать ему чай и ухаживать за ним.
Затем двое маленьких Крэтчитов взобрались к отцу на колени, и каждый прижался щечкой к его щеке, как бы говоря:
«Не печалься, папа!
Не надо!»
Боб весело болтал с ребятишками и обменивался ласковыми словами со всеми членами своего семейства.
Заметив лежавшее на столе шитье, он похвалил миссис Крэтчит и дочерей за прилежание и сноровку.
Они закончат все куда раньше воскресенья, заметил он.
— Воскресенья?
— А ты был там сегодня, Роберт? — спросила жена.
— Да, моя дорогая, — отвечал Боб.
— И жалею, что ты не могла пойти.
Тебе было бы отрадно поглядеть, как там все зелено.
Но ты же будешь часто его навещать.
А я обещал ему ходить туда каждое воскресенье.
Сыночек мой, сыночек! — внезапно вскричал Боб. — Маленький мой!
Крошка моя!
Слезы хлынули у него из глаз.
Он не мог их сдержать.
Слишком уж он любил сынишку, чтобы совладать с собой.
Он поднялся наверх — в ярко и весело освещенную комнату, разубранную зелеными ветвями остролиста.
Возле постели ребенка стоял стул, и по всему видно было, что кто-то, быть может всего минуту назад, был здесь, сидел у этой кроватки… Бедняга Боб тоже присел на стул, посидел немного, погруженный в думу, и когда ему удалось справиться со своей скорбью, поцеловал маленькое личико.
Он спустился вниз умиротворенный, покорившийся неизбежности.