Ах, какой это был чудесный вечер! И какие чудесные игры! И какое чудесное единодушие во всем! Какое счастье!
А наутро, чуть свет, Скрудж уже сидел у себя в конторе.
О да, он пришел спозаранок.
Он горел желанием попасть туда раньше Боба Крэтчита и уличить клерка в том, что он опоздал на работу.
Скрудж просто мечтал об этом.
И это ему удалось! Да, удалось!
Часы пробили девять.
Боба нет.
Четверть десятого.
Боба нет.
Он опоздал ровно на восемнадцать с половиной минут.
Скрудж сидел за своей конторкой, настежь распахнув дверь, чтобы видеть, как Боб проскользнет в свой чуланчик.
Еще за дверью Боб стащил с головы шляпу и размотал свой теплый шарф.
И вот он уже сидел на табурете и с такой быстротой скрипел по бумаге пером, словно хотел догнать и оставить позади ускользнувшие от него девять часов.
— А вот и вы! — проворчал Скрудж, подражая своему собственному вечному брюзжанию.
— Как прикажете понять ваше появление на работе в этот час дня?
— Прошу прощения, сэр, — сказал Боб.
— Я в самом деле немного опоздал!
— Ах, вот как! Вы опоздали? — подхватил Скрудж.
— О да, мне тоже сдается, что вы опоздали.
Будьте любезны, потрудитесь подойти сюда, сэр.
— Ведь это один-единственный раз за весь год, сэр, — жалобно проговорил Боб, выползая из своего чуланчика.
— Больше этого не будет, сэр.
Я позволил себе вчера немного повеселиться.
— Ну вот, что я вам скажу, приятель, — промолвил Скрудж.
— Больше я этого не потерплю, а посему… — Тут он соскочил со стула и дал Бобу такого тумака под ложечку, что тот задом влетел обратно в свой чулан. — А посему, — продолжал Скрудж, — я намерен прибавить вам жалования!
Боб задрожал и украдкой потянулся к линейке.
У него мелькнула было мысль оглушить Скруджа ударом по голове, скрутить ему руки за спиной, крикнуть караул и ждать, пока принесут смирительную рубашку.
— Поздравляю вас с праздником, Боб, — сказал Скрудж, хлопнув Боба по плечу, и на этот раз видно было, что он в полном разуме.
— И желаю вам, Боб, дружище, хорошенько развлечься на этих святках, а то прежде вы по моей милости не очень-то веселились.
Я прибавлю вам жалования и постараюсь что-нибудь сделать и для вашего семейства. Сегодня вечером мы потолкуем об этом за бокалом рождественского глинтвейна, а сейчас, Боб Крэтчит, прежде чем вы нацарапаете еще хоть одну запятую, я приказываю вам сбегать купить ведерко угля да разжечь пожарче огонь.
И Скрудж сдержал свое слово.
Он сделал все, что обещал Бобу, и даже больше, куда больше. А Малютке Тиму, который, к слову сказать, вскоре совсем поправился, он был всегда вторым отцом.
И таким он стал добрым другом, таким тароватым хозяином, и таким щедрым человеком, что наш славный старый город может им только гордиться. Да и не только наш — любой добрый старый город, или городишко, или селение в любом уголке нашей доброй старой земли.
Кое-кто посмеивался над этим превращением, но Скрудж не обращал на них внимания — смейтесь на здоровье! Он был достаточно умен и знал, что так уж устроен мир, — всегда найдутся люди, готовые подвергнуть осмеянию доброе дело. Он понимал, что те, кто смеется, — слепы, и думал: пусть себе смеются, лишь бы не плакали!
На сердце у него было весело и легко, и для него этого было вполне довольно.
Больше он уже никогда не водил компании с духами, — в этом смысле он придерживался принципов полного воздержания, — и про него шла молва, что никто не умеет так чтить и справлять святки, как он.
Ах, если бы и про нас могли сказать то же самое! Про всех нас!
А теперь нам остается только повторить за Малюткой Тимом: да осенит нас всех господь бог своею милостью!