— Именно.
Даже и тогда страдания имущих классов весьма относительны.
Ну станут они пореже раскатывать в своих автомобилях или закроют свои загородные дома, отчего прибавится безработных, а их собственная жизнь не так уж и осложнится.
Но народ голодает.
И когда ты станешь говорить, что ему нечего терять, кроме своих цепей, он будет тебя слушать, и когда ты станешь махать у него перед носом наживкой из чужой собственности, он даст волю своей жадности и зависти, которые он вынужден был подавлять, пока не мог дать им волю.
С такими девизами, как свобода и равенство, его можно будет повести в атаку.
История последней четверти века показывает, что он непременно победит.
Собственность расслабила имущие классы, они гуманны и сентиментальны, нет у них ни воли, ни мужества, чтобы себя защитить; их мнения не совпадают, и в решающую минуту, когда надо действовать немедленно и безжалостно, они теряют время во взаимных упреках.
Но толпой, этим орудием вождей революции, движет не разум, инстинкт, она поддается гипнозу, и лозунгами ее можно довести до неистовства; она единый организм и потому равнодушна к смерти в своих рядах; она не ведает ни жалости, ни милосердия.
Она с радостью разрушает, потому что, разрушая, осознает свою силу.
— Ты, вероятно, не станешь отрицать, что это ведет к убийству тысяч ни в чем не повинных людей и к разрушению институтов, на создание которых потребовались сотни лет.
— Революция не может обойтись без разрушения и убийства.
Еще Энгельс много лет назад сказал, что надо быть готовым к тому, что имущие классы будут всеми способами отстаивать свою власть.
Это борьба не на жизнь, а на смерть.
Демократия приписала человеческой жизни до нелепости большое значение.
В нравственном отношении человек ровным счетом ничего не стоит, и подавить его можно безо всякого ущерба.
Биологически он вообще ничего из себя не представляет; с какой стати приходить в ужас, убив человека, если ничего не стоит прихлопнуть муху.
— Я начинаю понимать, почему тебя заинтересовал Робер Берже.
— Он меня заинтересовал, потому что он убил не из каких-то низких побуждений, не ради денег или из ревности, но ради самоутверждения, в доказательство своей силы.
— Теперь, разумеется, остается доказать, что коммунизм осуществим.
— Коммунизм?
Кто говорит о коммунизме?
Теперь уже все знают, коммунизм вздор.
То была мечта оторванных от жизни идеалистов, которые понятия не имели о подлинной действительности.
Коммунизм — соблазн, которым прельщают трудящихся, чтобы они взбунтовались, так же как крик о свободе и равенстве воодушевляет их на риск.
В мире всегда были эксплуататоры и эксплуатируемые.
И всегда будут.
И так и должно быть, потому что огромная масса людей по самой своей природе рабы, они не способны собой управлять, и для их же блага им нужны хозяева.
— Я бы сказал, потрясающее заявление.
— Это не моя мысль, дорогой, — усмехнулся Саймон.
— Это Платон, но с тех пор, как он это сказал, история вполне подтвердила его правоту.
Каков результат революций, которые совершились на нашем веку?
Народ не лишился хозяев, только сменил их, и никогда власть не правила такой железной рукой, как при коммунизме.
— Значит, народ обманули?
— Конечно.
А почему бы и нет?
Дурачье и получило по заслугам.
Какое это имеет значение?
Они выиграли весьма существенно.
От них больше не требуется думать о себе, им говорят что надо делать, и покуда они послушны, им дается уверенность в завтрашнем дне, которой они всегда так жаждали.
Диктаторы нашего времени наделали ошибок, и мы можем учиться на их промахах.
Они забыли изречение Макиавелли: народ можно лишить политической свободы, если предоставить ему свободу в частной жизни.
Я предоставил бы народу вообразить себя свободным, дав ему ту меру личной свободы, какая не угрожает безопасности государства.
Я национализировал бы промышленность в той степени, какая была бы приемлема для человеческой особи, и тем самым у людей появилась бы иллюзия равенства.
И поскольку все они окажутся под одним и тем же ярмом, у них даже появится иллюзия братства.
Не забудь, диктатор может сделать для блага народа очень много такого, что демократии не дано, ведь ей приходится считаться с законными интересами, завистью и личными амбициями, и потому у диктатора есть беспримерная возможность облегчить участь масс.
Вчера я был на большом коммунистическом митинге, и чуть не на каждом знамени я читал слова: Мир, Работа, Благосостояние.
Что может быть естественней этих требований?
И однако, после ста лет демократического правления люди все еще этого требуют.
Диктатор может их удовлетворить одним росчерком пера.