— Но ты же сам признался, что народ только сменил хозяина. Его по-прежнему эксплуатируют. Почему ты думаешь, что он будет с этим мириться?
— А потому, что волей-неволей он вынужден будет мириться.
В современных условиях, при самолетах, которые бомбят, и броневиках, вооруженных станковыми пулеметами, диктатор может подавить любое восстание.
То же могли бы сделать и имущие классы, но опыт показал, что им не хватает стойкости. Они убивают сотню людей, тысячу, а потом пугаются, ищут компромисса, готовы идти на уступки, но они спохватываются слишком поздно, время для компромиссов и уступок упущено, и их уничтожают.
А хозяина народ примет, народ понимает, что хозяин и лучше его и умней.
— А почему это он лучше и умней?
— Потому что сильней.
Раз на его стороне сила, значит, то, что, по его мнению, правильно, вправду правильно, и то, что хорошо, хорошо.
— Это просто как дважды два четыре, но еще менее убедительно, — довольно дерзко отозвался Чарли.
Саймон зло на него посмотрел.
— Тебе это показалось бы достаточно убедительным, если б от этого зависело не только твое благосостояние, но сама жизнь.
— А кому, скажи на милость, предназначено выбирать хозяина?
— Никому.
Его неизбежно выдвигают сами обстоятельства.
— А не слишком ли громко сказано?
— Он добирается до вершины, потому что в нем заложен инстинкт главаря.
У него есть воля к власти.
У него есть отвага и вдохновение, способности, ловкость и энергия.
Он ничего не боится, потому что в опасности видит смысл жизни.
— Да, всякий скажет, самомнения тебе не занимать, Саймон, — улыбнулся Чарли.
— С чего ты взял?
— Ну, я думаю, тебе кажется, что ты обладаешь всеми этими свойствами.
— Почему ты так думаешь?
Я знаю себя как мало кто.
Знаю свои способности, но и пределы своих возможностей.
У диктатора должна быть некая мистическая притягательная сила, благодаря которой его последователи впадают в своего рода религиозный восторг.
Он должен обладать неким магнетизмом, чтобы они считали за честь отдать за него жизнь.
Они должны чувствовать, что в служении ему их жизнь обретает величие.
Во мне же ничего такого нет.
Я скорее отталкиваю людей, а не привлекаю.
Я способен устрашить людей, но вызвать любовь не способен.
Помнишь, что сказал Линкольн:
«Некоторых людей можно дурачить все время, всех можно дурачить некоторое время, но все время дурачить всех невозможно».
Но как раз это и должен делать диктатор: он должен дурачить всех все время, а это возможно только в одном случае — он должен дурачить и самого себя.
Ни один диктатор не обладает ясным логичным умом. У диктатора есть внутренний импульс, сила, магнетизм, обаяние, но если повнимательней разобраться в его словах, увидишь, ум у него заурядный. Он может действовать, потому что им движет инстинкт, но стоит ему задуматься, и он сразу запутается.
У меня слишком хорошая голова и слишком мало обаяния, какой из меня диктатор.
Притом лучше, если диктатор, которого привел к власти пролетариат, будет сам пролетарий.
Трудящимся классам будет легче признать его своим, и тем охотней они станут ему подчиняться и служить верой и правдой.
Техника революционного переворота была усовершенствована.
При определенных условиях группе решительных людей захватить власть нетрудно, а вот удержать ее трудно.
Русская революция ясней ясного показала, что есть для этого только один путь, итальянская и германская революции это подтвердили, хоть и не так убедительно.
И путь этот — террор.
Рабочий, оказавшийся во главе государства, подвергается соблазнам, против которых может устоять только очень сильная натура.
Чтобы лесть не вскружила голову, а непривычная роскошь не подорвала решимость, надо быть поистине сверхчеловеком.
Рабочий по своей природе сентиментален, сердце у него доброе, и потом, он жалостлив; получив все, чего хотел, он бездельничает и пускает все на самотек; он прощает врагов и изумляется, когда, едва отвернувшись, получает нож в спину.
У него под боком должен быть кто-то, кто по своей натуре, по рождению, образованию, воспитанию равнодушен к искушениям властью и не восприимчив к расслабляющему влиянию успеха.
Все это время Саймон ходил взад-вперед по кабинету, а сейчас, на полпути к другу, остановился.
Бледный, небритый, с взлохмаченными волосами, в халате, который кое-как прикрывал его тощие руки и ноги, он выглядел нелепо.
Но в прошлом, не таком уж далеком прошлом, другие молодые люди, такие же бледные, тощие, неухоженные, в поношенных костюмах или студенческих тужурках ходили по своим убогим жилищам и высказывали столь же, казалось бы, несбыточные мечты; и однако, как ни странно, время и благоприятный случай помогли их мечтам осуществиться, и, сквозь кровь прорываясь к власти, они держали в своих руках жизнь миллионов.
— Ты о Дзержинском когда-нибудь слышал?