Неужели вы думаете, я стану кого-то разубеждать, неужели думаете, меня бы поняли, скажи я правду?
Не нужны мне ваши деньги, мне не на что их употребить.
— И продолжала мягче: — Так славно, что вы это предложили.
Милое вы существо, но такой еще ребенок.
Неужели вам не понятно, ведь то, что вы предлагаете, преступление, и оно запросто может привести вас в тюрьму.
— Ладно, оставим это.
— Вы не поверили тому, что я вам рассказывала третьего дня?
— Мне начинает казаться, что в этом мире очень трудно понять, чему можно верить.
В конце концов я вам никто, чего ради вы стали бы говорить мне правду, если вам не хотелось.
И еще эти парни сегодня утром, и они вам дали адрес, по которому можно послать деньги.
Вот я и сопоставил то и другое, что ж удивительного.
— Я буду рада, если смогу послать Роберу немного денег, пусть купит себе сигарет и кой-какую еду.
Но все, что я вам говорила, правда.
Я не хочу, чтобы он сбежал оттуда.
Он согрешил и должен пострадать.
— Я просто думать не могу, что вы опять вернетесь в это ужасное заведение.
Теперь я немного вас знаю, и мне невыносимо думать, что вы, именно вы, живете такой жизнью.
— Но я же вам сказала, я должна искупить грех, должна сделать то, чего сам он сделать не в силах.
— Но это безумие.
Что-то болезненное.
Бессмыслица какая-то.
Если бы вы верили в сурового Бога, который требует возмездия и готов принять ваши страдания, ну, как частичную плату за зло, которое содеял Робер, я бы еще понял вас, хотя все равно считал бы это чудовищным заблуждением, но вы говорили, вы в Бога не верите.
— С чувством спорить невозможно.
Конечно же, это неразумно, но разум тут ни при чем.
Я не верю в Бога христиан, который пожертвовал сыном ради спасения человечества.
Это миф.
Но откуда бы взяться мифу, если он не выражал бы некую глубинную тягу, присущую людям?
Я сама не знаю, во что я верю, ведь это чутье, а как описать чутье словами?
Чутье подсказывает мне, что сила, которая правит нами, — людьми, животными, всем на свете, это сила непонятная и жестокая, и за все надо платить. Сила эта требует око за око и зуб за зуб, и как бы мы ни увиливали и ни изворачивались, мы вынуждены подчиниться, потому что эта сила есть мы сами.
Чарли безнадежно махнул рукой.
Чувство у него было такое, словно он пытался разговаривать с кем-то, чей язык ему непонятен.
— Сколько еще времени вы останетесь в Serail?
— Не знаю.
Пока не сделаю то, что мне предназначено.
Пока не придет час, когда почувствую всем своим существом, что Робер освобожден, не из тюрьмы, но от своего греха.
Одно время я надписывала адреса на конвертах.
Конвертов многие сотни, и кажется, им не будет конца, пишешь, пишешь, и долгое время кажется, сколько их было, столько и есть, и вдруг, когда меньше всего этого ждешь, оказывается, надписала последний конверт.
Очень странное ощущение.
— И тогда вы уйдете и присоединитесь к Роберу?
— Если он захочет.
— Ну конечно захочет, — сказал Чарли.
С бесконечной печалью Лидия посмотрела на него.
— Не знаю.
— Как вы можете сомневаться?
Он вас любит.
В конце концов, подумайте, что должна значить для него ваша любовь.
— Вы слышали, что сказали сегодня эти двое.
Он весел, ему повезло, он вполне освоился.
Так и должно было быть.
Так уж он устроен.