— Для тебя все готово, — сказала Пэтси.
— Тебе остается только развести в ванне ароматическую соль.
С ним обращались так, словно он только что вернулся с Северного полюса после неимоверно трудного путешествия.
И сердце его ликовало.
— Хорошо вернуться домой? — спросила мать, глаза ее светились любовью.
— Замечательно.
Но когда Лесли, еще не окончательно одевшись, зашел к жене поболтать, пока она приводит в порядок лицо, она встревожено обернулась к нему.
— Он ужасно бледный, Лесли, — сказала она.
— Немного утомлен.
Я и сам заметил.
— Он так осунулся.
Мне это сразу бросилось в глаза когда он вышел из вагона, но только дома я его как следует разглядела.
Он белый как полотно.
— Через день-другой отойдет.
Должно быть, гульнул.
По его виду я полагаю, он не одной красотке помог отложить деньжат на почтенную старость.
Миссис Мейсон сидела у туалетного столика в китайском жакете, отороченном белым мехом, и старательно подводила карандашом брови, но при этих словах мужа резко обернулась.
— Ты что хочешь этим сказать, Лесли?
Не хочешь же ты сказать, что он развлекался с этими мерзкими француженками?
— Ну оставь, Винития.
Для чего, по-твоему, он поехал в Париж?
— Посмотреть картины, повидать Саймона, ну, и просто съездить во Францию.
Он же еще мальчишка.
— Не говори глупости, Винития.
Ему двадцать три года.
Надеюсь, ты не думаешь, что он девственник?
— Все мужчины омерзительны, вот что я думаю.
Голос ее сорвался, и, видя, что она не на шутку огорчилась, Лесли с нежностью потрепал ее по плечу.
— Милая, ты же не хочешь, чтобы твой единственный сын был евнухом, правда?
Миссис Мейсон и сама не знала, смеяться ей или плакать.
— Да нет, наверно, не хочу, — хихикнула она.
Полчаса спустя Чарли, не в самом парадном смокинге, с особым удовольствием, сел за стол в стиле чиппендейл с отцом в бархатном пиджаке, с матерью в свободного покроя розовато-лиловом шелковом платье и с Пэтси, как и положено девице, в розовом шифоне.
Георгианское серебро, затененные свечи, кружевные салфеточки, купленные Винитией Мейсон во Флоренции, хрусталь — все было красиво, но главное, так знакомо.
Картины на стенах, каждая со своей подсветкой, были вполне хорошие; и две горничные в аккуратной коричневой форме прибавляли еще один штрих.
Все рождало ощущение защищенности, приятную уверенность, что внешний мир отсюда далек.
Простая добротная пища рассчитана на здоровый аппетит, от нее не потолстеешь.
В камине электрический костер с успехом изображает горящие поленья.
Лесли Мейсон взглянул на меню.
— Вижу, ради возвращения блудного сына мы закололи жирного тельца, — сказал он, лукаво посмотрев на жену.
— Ты хорошо ел в Париже, Чарли? — спросила миссис Мейсон.
— Вполне.
Я, знаете ли, не ходил по шикарным ресторанам.
Мы обычно ели в ресторанчиках и в кафе Латинского квартала.
— А кто же это «мы»?
Чарли на миг замялся, покраснел.
— Да я обедал с Саймоном.
Был такой случай.
Своим ответом он скрыл правду, но и не соврал.
Миссис Мейсон перехватила многозначительный взгляд мужа, но не обратила на него внимания; с нежной любовью она все смотрела на сына, а тот, слишком бесхитростный, и не подозревал, что родители пытаются проникнуть ему в душу, разгадать тайны, которые он, быть может, там хранит.
— А картины какие-нибудь ты видел? — ласково поинтересовалась мать.