Чарли усмехнулся.
Он уже начинал чувствовать себя свободнее.
— Это звучит как крылатая фраза из цитатника.
— Возможно, — равнодушно отозвался Саймон.
— Je prends mon bien o je le trouve.Поговорка заключает в себе самую суть вековой мудрости, и только дурак презирает банальности.
Не думаешь же ты, будто я намерен всю жизнь быть иностранным корреспондентом лондонской газеты или учителем английского.
Это мои Wanderjahre.
Я намерен потратить их на то, чтобы получить образование, мне его не дали ни дурацкая школа, в которой мы с тобой учились, ни это провинциальное кладбище, что зовется Кембриджским университетом.
Но я хочу достичь не только знания людей и книг; это всего лишь инструмент; мне нужно иное, чего достичь много трудней и что куда важнее: несокрушимая сила воли.
Я хочу выковать себя сам, как железной дисциплиной выковывают послушника в ордене иезуитов.
Мне кажется, я всегда себя знал; когда ты один на свете, и всем чужой, и всю жизнь живешь с людьми, для которых ничего не значишь, верней всего научишься понимать, что ты такое.
Но мое знание родилось из чутья.
А за эти два года за границей я узнал себя, как знаю пятую теорему Евклида.
Знаю свою силу и свою слабость, и следующие пять-шесть лет готов потратить на то, чтобы развивать силу и избавиться от слабости.
Я хочу властвовать собой, как тренер властвует спортсменом, чтобы сделать из него чемпиона.
У меня хорошая голова.
У меня собачий нюх, и можешь мне поверить, в нашем мире это огромное преимущество.
Я умею говорить.
Людей можно заставить действовать не логикой, а искусными речами.
Всеобщая глупость человечества такова, что им можно управлять словами, и как это ни унизительно, в настоящее время приходится с этим мириться, как миришься в кино с тем, что фильм пользуется успехом, только если у него счастливый конец.
Я сейчас многого могу добиться словами, а скоро для меня вообще не будет невозможного.
Саймон отхлебнул белого вина, которое они пили, и, откинувшись на спинку стула, засмеялся.
Лицо его исказилось нестерпимым страданием.
— Надо рассказать тебе, какой тут несколько месяцев назад вышел случай.
Было собрание Британского легиона или что-то в этом роде, не помню в честь чего, в память павших воинов, что ли; должен был выступить мой шеф, но он простудился и послал меня.
Нашу газету ты знаешь, уж до того патриотическая, не чураемся никакой грязи, только бы увеличить тираж, а морализируем вовсю.
Мой шеф тут как раз на месте.
За двадцать лет у него не было ни единой собственной мысли.
Изрекает одни избитые истины, а когда рассказывает какую-нибудь непристойную историю, то уж такую протухшую, что она даже и не смердит.
Но свое дело знает лучше некуда.
Отлично понимает, что требуется владельцу газеты, и рад стараться.
Ну, произнес я речь, какую он бы и сам произнес.
Так и сыпал банальностями.
Такие запускал трескучие фразы, аж все грохотало.
Остроты выдавал с такой длинной бородой, что и записной остряк постыдился бы их произнести.
А все так и покатывались со смеху.
Такую разводил фальшивую чувствительность, я думал, их стошнит.
А у них слезы текли ручьем.
Я так бил в барабан патриотизма, будто девица из Армии спасения, берущая реванш за свое подавленное женское естество.
А мне устроили бурную овацию.
Да, то была всем речам речь.
Когда вечер кончился, ихние заправилы от избытка чувств жали мне руку.
Я их пронял.
И знаешь, каждое сказанное мной слово было сущей галиматьей, я прекрасно это понимал.
Слова, слова, слова!
Бедняга Гамлет.
— По-моему, ты поступил просто бессовестно, — сказал Чарли.
— Сколько я понимаю, там ведь собрались самые обыкновенные, вполне приличные люди, чтобы совершить то, что им казалось правильным, и более того, чтобы доказать искренность своих убеждений, они готовы были раскошелиться.
— Надо думать.
И по правде сказать, они выложили куда больше денег, чем когда-либо, и устроители сказали моему шефу — это благодаря моей блестящей речи.