— Не очень ты жалуешь моих родителей, — мягко сказал Чарли.
Саймон будто и не слышал.
— Мы мигом с тобой поладили.
Этот зануда Гете назвал бы наши отношения родством душ.
Ты дал мне то, чего у меня никогда не было.
Я никогда не знал, что значит быть мальчишкой, а с тобой я был мальчишкой.
С тобой я забывался.
Я тебя изводил и высмеивал, помыкал и пренебрегал тобой, но при этом обожал.
С тобой я чувствовал себя на диво легко.
С тобой я мог быть самим собой.
Такой ты был непритязательный, веселый и добродушный, так легко было тебя обрадовать, рядом с тобой мои измученные нервы отдыхали, и та неистовая сила, что без конца меня погоняла, ненадолго меня отпускала.
Но не хочу я отдыха, не хочу, чтобы меня отпускало.
Когда я гляжу на твою милую, застенчивую улыбку, моя воля мне изменяет.
Не могу я себе позволить быть податливым, не могу себе позволить нежности.
Когда я гляжу в твои синие глаза, такие дружелюбные, такие доверчивые, мне изменяет твердость, а я должен быть тверд.
Ты мой враг, ненавижу тебя.
Иные слова Саймона сбивали Чарли с толку, вгоняли в краску, но сейчас он добродушно усмехнулся.
— Ох, Саймон, ну какую ерунду, какой вздор ты несешь.
Саймон пропустил его слова мимо ушей.
Он впился в Чарли своими блестящими неистовыми глазами, будто хотел проникнуть в самые глубины его существа.
— Есть там что-нибудь? — сказал он, словно сам себе.
— Просто уж такое у него выражение лица, что чудится, будто и душа у него особенная?
— И продолжал, уже обращаясь к Чарли: — Я часто спрашивал себя, что же такое я нахожу в тебе.
Дело не в том, что ты красавчик, хотя, смею сказать, и это тоже играет роль. И не в твоих способностях, способности как способности, ничего выдающегося. И не в твоей бесхитростной натуре и добром нраве.
Но что же это в тебе с первого взгляда привлекает людей?
Ты еще и пальцем не шевельнул, а уже наполовину одержал победу.
Обаяние?
Но что за штука обаяние?
Вот одно из слов, значение которого всем нам известно, но никто не может точно его определить.
Я знаю только, что, обладай я этим твоим даром, при моем уме и решительности я бы одолел любое препятствие.
В тебе есть жизненная сила, и это часть твоего обаяния.
Но у меня ее не меньше, я могу обходиться четырьмя часами сна и работать без устали по шестнадцать часов в сутки.
С первого взгляда я вызываю в людях неприязнь, мне приходится их завоевывать силой ума, приходится играть на их слабостях, как-то им угождать, приходится им льстить.
Когда я приехал в Париж, мой шеф решил, что он в жизни не встречал такого противного молодого человека и такого самодовольного.
Он, конечно, дурак.
Ну как можно быть самодовольным, если знаешь свои недостатки, как я их знаю?
Теперь он пляшет под мою дудку.
Но чтобы достичь того, для чего тебе довольно одного взмаха твоих длинных ресниц, я должен работать как вол.
Обаяние — важнейшая штука.
За последние два года мне довелось познакомиться со многими выдающимися политическими деятелями, и оно присуще почти всем.
У одних его больше, у других меньше.
Но не может быть, чтобы всем оно было дано от природы.
Выходит, его можно обрести.
Оно ничего не значит, но возбуждает в последователях слепую преданность, они пляшут под твою дудку, и в награду им довольно доброго слова.
Я наблюдал, как такие политики пользуются своим обаянием.
Они могут его выпустить, будто воду из крана.
Быстрая дружелюбная улыбка, рука, готовая пожать вам руку.
Теплые нотки в голосе, похоже, сулят вам благосклонность, столь явный интерес к вам заставляет вас вообразить, будто он только и делает, что печется о вашем благополучии, сердечность в обращении, которая ни о чем не говорит, внушает мысль, будто вы пользуетесь его доверием.
Избитые фразы, несчетные обращения вроде «дорогой», «старина» или «дружище» очень лестны, когда их слышишь от влиятельного лица.
Свобода и естественность, превосходная игра, которая выдается за проявление подлинной натуры, и проницательность, что видит тщеславие дурака и уж нипочем его не заденет.