Всему этому я могу научиться, тут надо только еще немного поднатужиться и еще чуть лучше владеть собой.
Иной раз они, разумеется, пересаливают, эти деятели, их обаяние становится чересчур механическим и вовсе перестает действовать; люди понимают, что к чему, чувствуют, что их провели, и возмущаются.
— Саймон опять посмотрел на Чарли своим пронизывающим взглядом.
— У тебя обаяние от природы, вот почему оно такое сокрушительное.
Ну не дико ли, что из-за какой-то крохотной черточки в лице жизнь для тебя так легка?
— Да о чем это ты?
— Одна из причин, по которым я хотел, чтобы ты приехал, это возможность разобраться, в чем оно состоит, твое обаяние.
Сколько могу судить, оно зависит от некоей мускульной особенности нижнего века.
Я уверен, секрет в складочке под глазами, когда ты улыбаешься.
Чарли смутился оттого, что стал предметом столь пристального изучения, и, желая перевести разговор, спросил:
— Но все эти твои старания, ради чего они?
— Как знать?
Пойдем выпьем кофе в Dome.
— С удовольствием.
Вот только позову официанта.
— За обед плачу я.
Это впервые плачу я, когда мы едим вместе.
Он достал из кармана деньги, чтобы рассчитаться, и среди бумажек оказалось несколько пригласительных билетов.
— Смотри-ка, у меня есть для тебя билет на Полуночную мессу в Сент-Эсташ.
Это считается лучшей церковной музыкой в Париже, и тебе, наверно, захочется пойти.
— Ох, Саймон, как это мило с твоей стороны.
Я буду очень рад.
Ты ведь пойдешь со мной?
— Там видно будет поближе к делу.
Во всяком случае на, возьми билеты.
Чарли положил билеты в карман.
И они отправились к Dome.
Дождь перестал, но тротуары еще не высохли и поблескивали под светом, падающим из витрины или от уличного фонаря.
На улицах полно праздношатающихся.
Они появляются из тени обнаженных дерев, словно из-за кулис, проходят полосу света и вновь скрываются в провале тьмы.
Подобострастные, но настойчивые алжирцы со свернутыми восточными коврами и переброшенными через плечо дешевыми мехами вглядываются в проходящих, выискивая возможных покупателей.
Мальчишки с грубыми лицами, в фесках, с корзинами, полными арахиса, пронзительно и однообразно выкрикивают: «Cacaouettes, cacaouettes!».
На углу два негра, темные лица свело гримасой от холода, стоят и ждут, будто время остановилось и больше им делать нечего.
Саймон и Чарли подошли к Dome.
Веранда, открытая летом, сейчас застеклена.
Все столики на ней заняты, но когда друзья переступили порог, одна пара как раз поднялась уходить, и они заняли освободившиеся места.
Было довольно прохладно, а Саймон вышел без пальто.
— Не замерзнешь? — спросил Чарли.
— Может быть, пройдем внутрь?
— Нет, я научился не бояться простуды.
— А если простудишься, что делаешь?
— Не обращаю внимания.
Чарли много слышал об этом кафе, но никогда еще здесь не был и теперь с жадным любопытством рассматривал окружающих.
Здесь были молодые люди в свитерах с высокими завернутыми воротами, иные с бородками, и девушки с непокрытыми головами и в плащах; наверно, художники и писатели, подумал Чарли и смотрел на них не без трепета.
— Англичане или американцы, — сказал Саймон, презрительно пожав плечами.
— Почти сплошь бездельники и моты, вырядились для роли в спектакле, который давным-давно сошел со сцены.
Поодаль расположилась компания высоких светловолосых юнцов, похоже, скандинавы, а за другим столиком кружок смуглых, жестикулирующих, говорливых левантинцев.
Но больше всего тут было французов, спокойных, прилично одетых лавочников, живущих по соседству, которые пришли сюда просто потому, что это удобно, и среди них вкраплены провинциалы, которые, как Чарли, все еще воображали, будто окажутся здесь среди художников и студентов.
— Дураки несчастные, у них кончились денежки, и теперь не по карману жить, как полагается в Латинском квартале.
Живут впроголодь, а работают как проклятые.