Ты, наверно, читал «Vie de Boheme».
Родольф теперь носит аккуратный синий костюм, купленный в магазине готового платья, и на ночь кладет брюки под матрац, чтобы не теряли складку.
Он считает каждый грош и старается не делать ничего такого, что угрожало бы его будущему.
Мими и Мюзетта великие труженицы, состоят в профсоюзе, в свободный вечер ходят на партийные собрания и, даже если расстаются с девичьей честью, головы не теряют.
— А с тобой живет подружка?
— Нет.
— Что ж так?
По-моему, это должно быть очень приятно.
За год в Париже у тебя, наверное, был миллион возможностей завести подружку.
— Да, были у меня две или три.
Даже удивительно, если подумать.
Знаешь, что у меня за дом?
Кабинет и кухня.
Ванной нет.
Консьержка должна бы каждый день приходить и убирать, но у нее расширение вен, и ей совсем неохота подниматься по лестнице.
Вот и все, что я могу предложить, и, однако, нашлись три девицы, которые хотели разделить со мной мою нищету.
Одна была англичанка, служила здесь в Международном коммунистическом бюро, другая — норвежка, работает в Сорбонне, а еще одна — француженка, казалось бы, от нее можно было ждать больше здравого смысла; она была портниха, без места.
Я познакомился с ней однажды вечером, когда вышел пообедать, она сказала, она весь день ничего не ела, ну, я ее угостил.
Был субботний вечер, и она задержалась у меня до понедельника.
Она хотела и дальше оставаться, но я велел ей уходить, и она ушла.
Норвежка оказалась изрядной занудой.
Хотела штопать мне носки, стряпать для меня и мыть пол.
Когда я сказал, у нас дело не пойдет, она стала подкарауливать меня на улице, шла со мной рядом и говорила, что, если я не смягчусь, она покончит с собой.
Она преподала мне урок, и я его запомнил.
В конце концов пришлось обойтись с ней построже.
— То есть?
— Однажды я ей сказал, надоели мне ее приставанья.
Сказал, если еще раз заговорит со мной на улице, я собью ее с ног.
Она, тупица безмозглая, не поняла, что я говорю всерьез.
Назавтра выхожу я из дому часов в двенадцать, собрался в редакцию, смотрю, она стоит на другой стороне улицы.
Подошла ко мне со своим обычным видом побитой собаки и заговаривает.
Я и двух слов не дал ей сказать, двинул в подбородок, она и повалилась, будто кегля.
Глаза Саймона весело блеснули.
— И что потом?
— Не знаю.
Наверно, поднялась.
Я пошел своей дорогой и не обернулся.
Во всяком случае, она поняла намек, больше я ее не видел.
Чарли стало и неловко и смешно.
Но он устыдился и не дал себе воли.
— Одна была препотешная — английская коммунистка.
Представляешь, дочь священника.
Училась в Оксфорде и защищала диплом по экономике.
Ужасно была благовоспитанная, ну настоящая леди, но блудила почем зря, для нее это было самое святое дело.
Всякий раз, как ложилась с товарищем в постель, чувствовала, что служит Общему делу.
Нам предстояло стать добрыми приятелями, успешно бороться плечом к плечу и все такое прочее.
Его преподобие давал ей какую-то сумму на содержание, мы должны были соединить наши капиталы, превратить мой кабинет в некий Центр, приглашать товарищей на чай и обсуждать животрепещущие проблемы дня.
Я всего лишь сказал ей несколько горьких истин и на этом с ней покончил.
Саймон опять разжег трубку, тихо улыбаясь этой своей страдальческой улыбкой, словно радовался шутке, которая причиняла ему боль.
Чарли хотел бы кое-что ему высказать, только не знал, как это сделать, чтобы слова не прозвучали фальшиво и не вызвали у Саймона насмешки.