Она приоткрыла рот, готовая заговорить, но, видно, передумала и промолчала.
Опять заиграла музыка.
— Потанцуете со мной еще раз? — спросила она.
— Хочу показать вам, что умею танцевать, когда хочу.
Быть может, оттого, что ушел Саймон и она почувствовала себя свободнее, быть может, что-то было в поведении Чарли, его смущенье, когда он понял, что она говорит по-английски, но она наконец-то его заметила, ее обращение с ним переменилось.
Появилась в ней доброта, неожиданная и привлекательная.
Они танцевали, и она разговаривала почти весело.
Вернулась к своему детству, не без мрачноватого юмора описывала нищету, в которой жила вместе с родителями в дешевых лондонских меблирашках.
И сейчас, приноравливаясь к Чарли, она танцевала хорошо.
Они снова сели, и Чарли взглянул на часы; дело шло к полуночи.
Чарли не знал, как быть.
Дома он часто слышал разговоры о церковной музыке в Сент-Эсташ, и нельзя же упустить случай послушать там мессу в канун Рождества.
Волнение, связанное с приездом в Париж, разговор с Саймоном, новые ощущения, что пробудили в нем Serail и выпитое шампанское, — все это взбудоражило его, и ему отчаянно хотелось послушать музыку; это желание было ничуть не слабей, чем физическое желание, что вызывала в нем девушка, с которой он танцевал.
Казалось, при том, как все складывается, уходить глупо; но его влекло туда, и в конце концов кому какое дело.
— Послушайте, — сказал он с премилой улыбкой.
— У меня свидание.
Мне сейчас надо уйти, но через часок я вернусь.
Я вас застану, да?
— Я всю ночь тут.
— Но вы не будете с кем-нибудь заняты?
— Почему вам надо уйти?
Он улыбнулся не без робости.
— Боюсь, это прозвучит нелепо, но приятель дал мне два билета на мессу в Сент-Эсташ, и может случиться, у меня никогда больше не будет такой возможности.
— С кем вы идете?
— Ни с кем.
— Можно мне пойти с вами?
— Вам?
Но вы разве можете уйти?
— Я договорюсь с мадемуазель.
Дайте мне две-три сотни франков, и я все устрою.
Он глянул на нее с сомнением.
Наполовину раздетая, в зеленовато-голубом тюрбане и шальварах, сильно накрашенная, не тот у нее вид, чтоб идти с ней в церковь.
Она заметила его взгляд и засмеялась.
— Я все на свете готова отдать, только бы пойти.
Позвольте мне пойти, пожалуйста.
Я за десять минут переоденусь.
Это будет для меня такая радость.
— Хорошо.
Он дал ей денег, и, сказав, чтобы он ждал ее в парадном, она поспешила прочь.
Чарли заплатил за вино и через десять минут по часам вышел.
Едва он показался в коридоре, к нему подошла какая-то девушка.
— Видите, я не заставила вас ждать.
Я объяснила мадемуазель.
Да она все равно считает русских помешанными.
Он ее узнал, только когда она заговорила.
На ней было коричневое пальто, юбка и фетровая шляпа.
Она стерла весь грим, даже помаду с губ, и под тонкой светлой линией подбритых бровей глаза уже не казались ни такими большими, ни такими голубыми.
В своем коричневом, изящном, но дешевом костюме она казалась невзрачной.
Ее можно было принять за продавщицу, одну из тех, кого видишь в обеденный перерыв, когда они выплескиваются на боковые улочки из черного хода универсального магазина.
Ее нельзя было назвать даже хорошенькой, но выглядела она совсем юной, и какое-то было смирение в ее облике, отчего у Чарли сжалось сердце.