— Вы любите музыку, княжна? — спросил он, когда они сели в такси.
Он не понимал, как ее называть.
Даже пускай она проститутка, он чувствовал, что было бы грубо при таком недавнем знакомстве и при ее титуле называть ее Ольга, а если волею обстоятельств она оказалась в таком унизительном положении, тем более следует обходиться с ней уважительно.
— Знаете, я не княжна, и зовут меня не Ольга.
В Serail меня так называют, потому что клиентам лестно думать, будто они ложатся в постель с княжной, а Ольгой зовут потому, что это единственное, кроме Саши, русское имя, которое им известно.
Мой отец был профессором экономики в Ленинградском университете, а мать — дочь таможенного чиновника.
— Как же тогда вас зовут?
— Лидия.
Они приехали как раз к началу.
Народу тьма, никакой надежды сесть.
Было очень холодно, и Чарли предложил Лидии свое пальто.
Она молча покачала головой.
Боковые приделы были освещены ничем не затемненными круглыми плафонами, резкий свет бил в своды, в колонны, в темную толпу молящихся.
Ярко освещены были и хоры.
Чарли и Лидия нашли место у колонны; укрывшись в ее тени, можно было чувствовать себя отделенными от остальных.
На возвышении расположился оркестр.
У алтаря — священнослужители в великолепном облачении.
Музыка казалась Чарли несколько напыщенной, и он слушал слегка разочарованный.
Вопреки ожиданию она его не трогала, и солисты с их металлическими оперными голосами оставляли его равнодушным.
Чувство такое, словно присутствуешь на спектакле, а не на религиозном действе, не ощущаешь ни малейшего благоговения.
Но все равно он был рад, что пришел.
От темноты, которую электрический свет прорезает, будто блестящий нож, готические линии храма кажутся еще суровей; мягкий блеск алтаря, где горит множество свечей, где священники свершают действия, значение которых ему неведомо; молчащая толпа, которая, кажется, ни в чем не принимает участия, но тревожно замерла в ожидании, будто на вокзале у барьера, в ожидании, когда откроют проход; тяжелый запах мокрой одежды, сливающийся с благоуханием ладана; жестокий холод, что сковывает, словно чье-то незримое грозное присутствие; совсем не религиозные чувства рождало все это, но ощущение тайны, корнями уходящей в истоки человечества.
Нервы молодого человека напряглись, и когда хор вдруг грянул в сопровождении оркестра Adeste Fidelis, его неведомо почему охватило ликованье.
Потом мальчик запел гимн — высокий чистый голос серебром зазвучал в тишине, и звуки струились, поначалу чуть колеблясь, словно певец был не совсем в себе уверен, струились, точно кристально чистая вода по белому каменистому ложу ручья, а потом певец обрел уверенность, огромные темные ладони подхватили мелодию и подняли к замысловатым изгибам арок и еще выше, в ночь под купол свода.
Чарли вдруг осознал, что стоящая рядом с ним Лидия всхлипывает.
Он огорчился, но, воспитанный и по-английски сдержанный, сделал вид, будто ничего не заметил; он подумал, что в темной церкви, слушая этот чистый мальчишеский голос, она вдруг устыдилась.
Чарли был впечатлительный юноша и прочел много романов.
Ему казалось, он догадывается, что она чувствует, и стало бесконечно жаль ее.
Странно только, что ее так взволновала отнюдь не лучшая музыка.
Но Лидия уже по-настоящему расплакалась, и теперь нельзя было делать вид, будто он ничего не замечает.
Он протянул руку, взял ее руку в свою, надеясь таким образом выразить сочувствие и утешить, но она почти грубо вырвала руку.
Теперь ему сделалось неловко.
Лидия плакала так отчаянно, что стоящим поблизости, конечно, было слышно.
В какое нелепое положение она себя поставила от стыда Чарли бросило в жар.
— Может быть, выйдем? — шепотом спросил он.
Лидия сердито помотала головой.
Рыдания сотрясали ее все сильней и сильней, и вдруг она опустилась на колени, уткнулась лицом в ладони и неудержимо разрыдалась.
Она странно скорчилась, стала похожа на груду сброшенной одежды, и, не вздрагивай у нее плечи, можно было подумать, что она в глубоком обмороке.
Она лежала у основания высокой колонны, и Чарли, безмерно смущенный, стоял подле нее, стараясь заслонить ее от чужих взглядов.
Многие с любопытством посматривали на нее, потом на него.
Он злился, представляя, что они думают.
Музыку приглушили, хор умолк, установилась благоговейная волнующая тишина.
Причащающиеся ряд за рядом продвигались к алтарю, поднимались по ступеням, чтобы принять частицу тела Христова, которую давал им священник.
Деликатность мешала Чарли посмотреть на Лидию, и он не отрывал глаз от ярко освещенного алтаря.
Но когда она чуть приподнялась, тотчас это заметил.
Она повернулась к колонне и, опершись о нее рукой, спрятала лицо в изгибе локтя.
Безудержные слезы измучили ее, но в том, как она прислонилась, припала к холодному камню, упираясь коленями в каменные плиты, такое было безысходное горе, что видеть ее сейчас было еще невыносимей, чем скорчившуюся на полу, сокрушенную, точно застигнутую неестественной, насильственной смертью.
Служба подошла к концу.
Орган присоединился к оркестру, чтобы в заключение исполнить соло, и увеличивающийся поток людей, спешащих сесть в свои автомобили или поймать такси, устремился к выходу.
Но вот все кончилось, и огромная толпа хлынула из церкви.