Толстого и Достоевского мне легче читать в переводе.
Для своих соотечественников я такая же чужая, как для англичан и французов.
Вы, у кого есть дом, и родина, и любящие вас люди, и еще другие, у кого те же обычаи, что и у вас, и вы их понимаете, даже если с ними незнакомы, — разве вы можете сказать, что значит быть одной в целом свете?
— И у вас совсем нет родных?
— Никого.
Мой отец был социалист, но он был тихий, мирный человек, поглощенный своими учеными занятиями, и не участвовал в политике.
Он приветствовал революцию и думал, что она откроет для России новую эру.
Он принял большевиков.
Только просил, чтобы ему позволили продолжать работать в университете.
Но его уволили, а потом он узнал что ему грозит арест.
Мы бежали через Финляндию, отец, мать и я.
Мне было два года.
Двенадцать лет мы жили в Англии.
Как жили, одному Богу известно.
Иногда отцу перепадала кой-какая работа, иногда люди нам помогали, но отец тосковал по родине.
Прежде, кроме студенческих лет в Берлине, он никогда не уезжал из России; он не мог привыкнуть к английскому образу жизни и наконец почувствовал, что должен вернуться.
Мать умоляла его не ехать.
Он ничего не мог с собой поделать, не мог он не поехать, слишком сильно было желание; он связался с людьми из русского посольства в Лондоне, сказал, что готов выполнять любую работу, какую бы ему ни предложили большевики; в России у него было имя, в свое время книги его удостаивались всяческих похвал, в своей области он был признанным авторитетом.
Ему чего только не наобещали, и он отправился.
Едва пароход пристал, отца схватили агенты Чека.
Мы слышали, что его посадили в тюремную камеру на четвертом этаже и потом выбросили из окна.
А сказали, что он покончил с собой.
Лидия коротко вздохнула и зажгла очередную сигарету.
После ужина она курила без передышки.
— Отец был мягкий, кроткий.
В жизни никого не обидел.
Мама мне говорила, что за все годы их семейной жизни он ни разу ей резкого слова не сказал.
Оттого что он помирился с большевиками, люди, которые до этого нам помогали, перестали помогать.
Мама решила, нам лучше уехать в Париж.
У нее здесь были друзья.
Они нашли ей работу — она отправляла письма.
Я стала ученицей портнихи.
Мама умерла, потому что на двоих еды не хватало, и она отказывала себе, чтобы я не ходила голодная.
Я нашла работу у одной портнихи, она платила мне половину обычного жалованья, потому что я русская.
Если бы те мамины друзья, Алексей и Евгения, не приютили меня, я бы тоже голодала.
Алексей играл на скрипке в оркестре в русском ресторане, а Евгения работала в дамской уборной.
У них было трое детей, и мы вшестером жили в двух комнатах.
Алексей по профессии адвокат, он был одним из папиных учеников в университете.
— Вы и сейчас не потеряли их из виду?
— Нет, конечно.
Теперь они очень бедствуют.
Понимаете, всем обрыдли русские, обрыдли русские рестораны и русские оркестры.
Алексей уже четыре года без работы.
Он ожесточился, стал вздорным, много пьет.
Одну их дочь взяла на попечение тетушка, живущая в Ницце, а другая пошла в услужение, сын теперь наемный танцор и промышляет в ночных клубах на Монмартре; он часто бывает здесь, не знаю, почему сегодня его нет, может, с кем-то поладил.
Отец, когда пьян, бьет его и проклинает, но сотня франков, которые он приносит в дом, если ему повезет найти пару, помогает сводить концы с концами.
Я до сих пор живу у них.
— Вот как? — удивился Чарли.
— Надо же мне где-то жить.
В Serail я ухожу только вечером, и если дела там идут вяло, в четыре-пять утра уже возвращаюсь.