Наконец она ушла к себе.
Домик был крохотный, в Нейи, но при нем был садик и в конце его небольшой флигель.
Когда мы поженились, она отдала нам дом, а сама переехала во флигель, чтоб быть рядом с сыном, но не стеснять нас.
Робер вошел в нашу комнату и разбудил меня поцелуем.
Глаза его сияли.
У него глаза голубые, не такие голубые как ваши, скорее серые, но большие и очень блестящие.
Они почти всегда улыбались.
И были поразительно живые.
Постепенно речь Лидии замедлилась.
Словно пришла ей на ум какая-то мысль, и теперь она взвешивала каждое слово.
Со странным выражением она посмотрела на Чарли.
— Ваши глаза чем-то напоминают мне о Робере, и овал лица у вас такой же.
Он пониже ростом, и не было у него этого типично английского цвета лица.
Красивый он был, очень.
— Она чуть помолчала.
— Какой же злой шут этот ваш Саймон.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ничего.
Лидия облокотилась на стол, подалась вперед, уперлась подбородком в ладони и продолжала на одной ноте, будто под гипнозом рассказывала о чем-то, что проходило перед ее отсутствующим взглядом.
— Я проснулась, открыла глаза и улыбнулась.
«Как ты поздно, — говорю.
— Скорей ложись».
«Мне сейчас не уснуть, — сказал он.
— Я слишком взвинчен.
И голодный.
В кухне есть яйца?»
К тому времени я уже совсем проснулась.
Вы не представляете, как он был хорош, когда сидел на кровати в своем новом сером костюме.
Он всегда со вкусом одевался и замечательно умел носить вещи.
Волосы у него были очень красивые, темные, вьющиеся и длинные, он зачесывал их назад.
«Я надену халат, и пойдем посмотрим», — сказала я.
Мы прошли в кухню, я достала яйца и лук.
Поджарила яичницу с луком.
Сделала несколько тостов.
Иногда, возвратясь домой после театра или концерта, мы сами что-нибудь себе готовили.
Он любил яичницу с луком, и я готовила ее в точности как ему нравилось.
Мы любили вот так скромно поужинать вдвоем, в кухне.
Робер спустился в погреб и принес бутылку шампанского.
Я знала, его мать рассердится, то была последняя бутылка из полудюжины, которую Роберу подарил один его приятель по скачкам, но он сказал, ему сейчас требуется шампанское, и открыл бутылку.
Он с жадностью ел яичницу и залпом осушил бокал шампанского.
В ту ночь какое-то в нем было неистовство.
Когда мы только вошли в кухню, я заметила, что он очень бледен, хотя глаза у него ярко блестели, и не знай я, что это совсем не в его духе, я бы подумала, что он выпил, но скоро бледность прошла.
Я решила, он просто устал и проголодался.
Конечно же, он весь день носился сломя голову, и возможно, у него маковой росинки во рту не было.
Хотя мы расстались всего несколько часов назад, он был вне себя от радости, что мы опять вместе.
Он без конца меня целовал, а когда я жарила яичницу, хотел меня обнять, и пришлось его оттолкнуть, а то вдруг бы я испортила свою стряпню.
Но я не могла удержаться от смеха.
Мы сели за кухонный столик рядышком, ближе некуда.
Какими только ласковыми любовными именами он меня не называл и все не мог оторвать от меня рук, будто мы женаты не полгода, а всего неделю.
Мы поужинали, и я хотела вымыть посуду, чтоб утром, когда придет мать, она не застала никакого беспорядка, но он мне не позволил.