Ему не терпелось со мной лечь.
Он был будто одержимый.
Никогда я не думала, что мужчина может так любить женщину, как он любил меня той ночью.
Каким обожанием я была полна, я не знала, что женщина способна на такое.
Он был ненасытен.
Казалось, его страсть невозможно утолить.
Ни у одной женщины никогда не было такого любовника, как у меня в ту ночь.
И он был моим мужем.
Он был мой!
Мой!
Я его боготворила.
Позволь он мне, я бы целовала ему ноги.
Когда, измучась, он наконец уснул, в просвет между занавесями заглянула утренняя заря.
Но я уснуть не могла.
Светало, и я не сводила с него глаз; на его мальчишеском лице не было ни морщинки.
Он спал, заключив меня в объятия, и его губы чуть улыбались счастливой улыбкой.
Наконец я тоже уснула.
Когда я проснулась, он еще спал, я тихонько вылезла из постели, чтобы его не потревожить.
И пошла в кухню сварить ему кофе.
Мы были очень бедны.
Раньше Робер служил в одной маклерской конторе, но поссорился с хозяином и ушел от него, и с тех пор постоянной работы у него не было.
Он был без ума от скачек, и иногда ему кое-что перепадало, хотя мать терпеть не могла это его занятие, а иной раз он немного подрабатывал, перепродавая подержанные автомобили, но, по сути, мы жили на пенсию его матери, она была вдова военного доктора и еще кое-что сумела отложить.
Служанки у нас не было, и всю домашнюю работу мы делали вдвоем со свекровью.
Я застала ее на кухне, она чистила к обеду картошку.
«Как Робер?» — спросила она.
«Он еще спит.
Видели бы вы, какой он сейчас.
Волосы взъерошены, и он будто мальчишка шестнадцати лет».
Кофе стоял на полке в камине, молоко было теплое.
Я его вскипятила, выпила чашку, потом на цыпочках поднялась наверх и взяла одежду Робера.
Он любил франтить, и я научилась гладить его вещи.
Мне хотелось все ему приготовить и аккуратно сложить на стуле до того, как он проснется.
Я принесла их в кухню, почистила и поставила разогреть утюг.
Когда я положила на кухонный стол брюки, я увидела на одной штанине пятна.
«Да что ж это такое? — воскликнула я.
— Робер чем-то перепачкал брюки».
Мадам Берже так поспешно вскочила со стула, даже опрокинула картошку.
Схватила брюки, глянула на них.
И ее стала бить дрожь.
«Интересно, чем он их вымазал, — сказала я.
— Робер будет вне себя.
Его новый костюм».
Я видела, она огорчилась, но, знаете, французы в некоторых отношениях странные. Какое-нибудь пятно на платье для них событие, не то что для русских.
Не знаю, сколько сотен франков Робер заплатил за этот костюм, но если костюм погублен, свекровь целую неделю не сможет спать, все будет думать о зря потраченных деньгах.
«Я отчищу», — сказала я.
«Отнеси Роберу кофе, — резко сказала она.
— Уже двенадцатый час, пора ему встать.
Брюки оставь мне.
Я знаю, что с ними сделать».
Я налила ему чашку кофе и собралась идти наверх, но тут мы услыхали, что он в тапочках сбегает по лестнице.