В антракте он сказал ей свое имя, Робер Берже, а она ему — свое.
Он прибавил, что живет с матерью в Нейи и служит маклером в конторе.
Разговаривал он как человек грамотный, с мальчишеским воодушевлением, которое смешило Лидию, и была в нем живость, которая хочешь не хочешь показалась привлекательной.
Его сияющие глаза, поминутно меняющееся выражение лица выдавали пылкую натуру.
Сидеть с ним рядом было все равно что сидеть у костра — его юность источала жар.
После концерта они пошли вместе по Елисейским полям, а потом он спросил, не хочет ли она выпить чаю.
Отказа он бы не принял.
Лидии впервые выпала роскошь сидеть в шикарном кафе среди хорошо одетых людей; аппетитный запах пирожных, пьянящий аромат женских духов, тепло, удобные стулья, шумный разговор — все это ударило ей в голову.
Они просидели там час.
Лидия рассказала ему о себе, о том, кем был ее отец и что с ним случилось, как она теперь живет и чем зарабатывает на жизнь; он слушал так же заинтересованно, как говорил.
Серые глаза лучились ласковым сочувствием.
Когда ей пришло время уходить, он спросил, не пойдет ли она как-нибудь с ним в кино.
Лидия покачала головой.
— Почему нет?
— Вы богатый молодой человек, а я…
— Да нет, не богатый я.
Ничего похожего.
У моей матери совсем немного денег, сверх ее пенсии, а у меня только то немногое, что я получаю в конторе.
— Тогда нечего распивать чаи в дорогих кафе.
Так или иначе я бедная работница.
Благодарю вас за всю вашу доброту, но я не дура. Вы были милы со мной, и я думаю, с моей стороны было бы нехорошо и дальше пользоваться вашей добротой, ведь мне нечем вам отплатить.
— Но мне ничего не нужно.
Вы мне нравитесь.
Мне нравится быть с вами.
В то воскресенье, когда вы плакали, у вас такой был трогательный вид, у меня сердце разрывалось.
Вы одиноки на свете, и я… я тоже по-своему одинок.
Я надеялся, мы станем друзьями.
Лидия холодновато, оценивающе посмотрела на него.
Они одних лет, но, по сути, она много старше; на его лице написано такое чистосердечие, она не сомневалась, он верит в то, что говорит, но ей хватало мудрости понять, что он болтает вздор.
— Позвольте быть с вами совершенно откровенной, — сказала она.
— Я знаю, я не бог весть какая красавица, но все же я молода, и есть немало людей, которые находят меня хорошенькой, те, кому нравится русский тип; было бы слишком, если бы я поверила, что вы ищете моего общества только ради удовольствия беседовать со мной.
Я еще не ложилась в постель с мужчиной.
Думаю, было бы не очень честно с моей стороны позволить вам тратить на меня время и деньги при том, что ложиться с вами в постель я не собираюсь.
— Что и говорить, откровенно сказано, — улыбнулся он, да какой обаятельной улыбкой. — Но, видите ли, я это понимал.
Не зря я всю жизнь прожил в Париже, чему-то и научился.
Я мигом чую, готова девушка поразвлечься или не готова.
Я сразу понял, что вы девушка добропорядочная.
На концерте я взял вас за руку только потому, что вы чувствовали музыку так же глубоко, как я, и прикосновение вашей руки… как бы лучше это объяснить… я ощущал, как ваше волнение передается мне и делает мое восприятие богаче, полней.
Так или иначе в моем чувстве вовсе не было и намека на плотское желание.
— И однако, мы ощущали музыку очень по-разному — задумчиво сказала Лидия.
— В какой-то миг я взглянула на ваше лицо и испугалась.
Оно было безжалостное, свирепое.
Будто вовсе и не человеческое лицо, но маска торжествующего зла.
Мне стало страшно.
Он рассмеялся так весело, смех его был такой молодой, мелодичный, беспечный, взгляд такой мягкий и прямодушный, просто невозможно было поверить, что в какую-то минуту, пока он слушал ту волнующую музыку, лицо его выражало холодную жестокость.
— Ну и фантазия у вас!
Уж не думаете ли вы, что я работорговец, прямо как в кино, и хочу вас заграбастать, а потом переправить пароходом в Буэнос-Айрес?
— Нет, — улыбнулась Лидия, — не думаю.
— Что вам сделается, если вы сходите со мной в кино?
Вы очень ясно дали мне понять, каково положение, и я его принимаю.