Все это, разумеется, еще нескоро, к тому времени я уже могу умереть.
— В нашей семье живут долго, ты проживешь не меньше Сайберта.
Во всяком случае, будет неплохо, если ты дашь понять остальным, что это дело решенное: когда я отойду от дел, мое место займет мой сын.
Чтобы расширить кругозор детей, супруги Мейсоны проводили каникулы за границей — зимой там, где можно кататься на лыжах, а летом на морских курортах на юге Франции; и раза два они с той же похвальной целью совершали путешествия в Италию и в Голландию.
Когда Чарли окончил школу, отец решил, что, прежде чем поступать в Кембридж, мальчику полезно пожить полгода в Туре изучить французский.
Но его пребывание в этом славном городе обернулось совершенно неожиданно и могло бы привести к катастрофе, — ибо, вернувшись, он объявил, что желает ехать не в Кембридж, а в Париж, хочет стать художником.
Родители были ошеломлены.
Они любили искусство, часто говорили, что оно занимает весьма важное место в их жизни; Лесли, временами не чуждый философических размышлений, склонен был думать, что только искусство придает смысл человеческому существованию, и с величайшим уважением относился к его творцам; но никогда он не мог себе представить, что кто-либо из его семьи, а тем более его родной сын, изберет путь столь неопределенный, необычный и в большинстве случаев отнюдь не доходный.
Да и Винития не могла забыть судьбу своего отца.
Было бы несправедливо сказать, что оттого, как серьезно, серьезнее, чем им хотелось бы, сын воспринял их увлеченность искусством, родители растерялись; они и вправду были серьезно увлечены, но как покровители, меценаты; хоть и приверженные богеме, они владели акциями Компании Мейсон, а это, как понятно каждому, ставило их совсем в другое положение.
К словам Чарли они отнеслись вполне недвусмысленно, но сознавали, нелегко будет выразить это так, чтобы сын не счел их неискренними.
— Не понимаю, с чего ему это взбрело в голову, — сказал Лесли, обсуждая новость с женой.
— Я думаю, он это унаследовал.
Все-таки мой отец был художник.
— Он занимался живописью, дорогая.
Он был истинный джентльмен и поразительный рассказчик, но ни один разумный человек не назвал бы его художником.
Винития вспыхнула, и Лесли почувствовал, что обидел ее.
И поспешил исправить свою оплошность.
— Если он унаследовал призвание к искусству, то куда скорей от моей бабки.
Помню, старик Сайберт говаривал, тот не знает вкуса рубца с луком, кто не отведал бабкиной стряпни.
Когда она ушла из кухарок и стала женой садовника, мир потерял замечательную мастерицу своего дела.
Винития прыснула и простила его.
Слишком хорошо они друг друга знали, им не требовалось обсуждать возникающие недоразумения.
Дети любили их и смотрели на них снизу вверх; и супруги согласились, что было бы безмерно жаль каким-нибудь неверным шагом поколебать веру Чарли в мудрость и честность родителей.
Молодые нетерпимы, скажи им то, что диктует здравый смысл, они тут же сочтут тебя старым обманщиком.
— По-моему, не стоит запрещать ему это слишком решительно, — сказала Винития.
— Он только заупрямится.
— Тут поначалу требуется осмотрительность.
Не спорю.
Положение осложнялось еще тем, что Чарли привез из Тура несколько полотен и, когда показал их, родители отозвались о них в таких выражениях, которые теперь было бы трудно взять обратно.
Они хвалили его работы не как знатоки, а как любящие родители.
— Может быть, тебе стоило бы как-нибудь утром позвать Чарли в кладовку, и пускай посмотрит полотна твоего отца.
Ничего не навязывай, лучше, чтоб это получилось будто невзначай. А я при случае с ним поговорю.
Случай представился.
Лесли сидел в малой гостиной, которую они отвели детям, чтобы те свободно ею располагали.
На стенах красовались репродукции Гогена и Ван Гога, которые прежде украшали детскую.
Чарли писал пестрый букет в зеленой вазе.
— По-моему, лучше вставить в рамы картины, что ты привез из Франции, и повесить их вместо этих репродукций.
Давай-ка еще разок на них взглянем.
На одной из них были изображены три яблока на белой с синим тарелке.
— По-моему, она очень хороша, — сказал Лесли.
— Я видел сотни картин с тремя яблоками на белой с синим тарелке, твоя им не уступит.
— Он усмехнулся.
— Бедняга Сезанн, интересно, что бы он сказал, знай он, сколько тысяч раз люди писали эту его картину.
Был и еще один натюрморт — бутылка красного вина, пачка французского табака в синей обертке, пара белых перчаток, сложенная газета и скрипка.
Все эти предметы лежали на столе, покрытом скатертью в белую и зеленую клетку.
— Очень хорош.
Многообещающая работа.
— Ты правда так думаешь, папа?
— Ну, конечно.