Мать Лидии, чей отец был крепостной, и сама недалеко ушла от крестьянки, и профессор женился на ней, следуя своим либеральным воззрениям; но она была благочестива и воспитала дочь в строгих правилах.
Напрасно Лидия пыталась себя переубедить — да, мир стал другим, и надо меняться вместе с ним, — но она ничего не могла с собой поделать: стать любовницей — от этой мысли она поневоле приходила в ужас.
И все же.
Все же.
На что еще ей рассчитывать?
Не глупо ли упускать такой случай?
Ведь ее миловидность всего лишь миловидность юности, и уже через несколько лет она подурнеет и станет невзрачной; вполне вероятно, что другая возможность ей уже не представится.
Почему не дать себе волю?
Стоит только чуть изменить привычной сдержанности, и она бы безумно в него влюбилась; какое было бы облегченье не держать в узде свои чувства, и ведь он ее любит, да, конечно, любит, от пламени его страсти у нее перехватывает дыхание, в его пылком взгляде, в живом лице — неистовое желание обладать ею; как чудесно быть любимой тем, кого любишь до безумия, и если бы он ее разлюбил, а он наверняка разлюбит, ей бы остался исступленный восторг, остались бы воспоминания, и разве они не стоят боли, мучительной боли, которую она испытает, когда он ее покинет?
А когда все будет сказано, все кончено, если боль окажется нестерпимой, к ее услугам всегда будет Сена или газовая плита.
Но самое удивительное, непостижимое, что он вовсе не хотел, чтобы она стала его любовницей.
Он обходился с ней с величайшим уважением.
Вел себя так, словно она девушка из круга знакомых его семьи, чье положение в обществе и состояние позволяют предположить, что их дружба кончится браком, желательным для обеих сторон.
Лидия не могла этого понять.
Как ни нелепо было так думать, но тайное чутье подсказывало ей, что Робер хотел бы на ней жениться.
Она была тронута и польщена.
Если она права, он такой один на тысячу, но она почти надеялась, что ошибается, было бы невыносимо, если б ему пришлось падать, а при таком желании это неизбежно; какие бы сумасбродные планы он ни строил, у него есть мать, рассудительная, практичная француженка, которая ни за что не позволит ему ставить под угрозу его будущее и которой он предан, как может быть предан матери только француз.
Но однажды вечером, после кино, когда они шли к станции метро, Робер сказал:
— В следующее воскресенье концерта нет.
Не придете ли вы к нам на чай?
Я столько рассказывал о вас матери, она хотела бы с вами познакомиться.
Сердце у Лидии замерло.
Она тут же поняла, что означает это приглашение.
Мадам Берже встревожена странной дружбой сына и хочет ее видеть, чтобы положить конец этой дружбе.
— Бедный мой Робер, я думаю, я вовсе не понравлюсь вашей матери.
По-моему, нам с ней лучше не встречаться.
— Вы сильно ошибаетесь.
Мама вам очень симпатизирует.
Понимаете, она, бедняжка, любит меня, кроме меня у нее никого нет в целом свете, и она рада, что я подружился с воспитанной и достойной молоденькой девушкой.
Лидия улыбнулась.
Как плохо он знает женщин, он воображает, будто любящая мать может питать добрые чувства к девушке, с которой ее сын случайно познакомился на концерте!
Но он настойчиво уговаривал ее принять приглашение, которое, по его словам, исходило от матери, и она в конце концов согласилась.
Подумалось, если она откажется прийти, это лишь усилит недоверие к ней мадам Берже.
Они условились, что Робер встретит ее в воскресенье в четыре у ворот Сен-Дени.
Он приехал на автомобиле.
— Какая роскошь! — сказала Лидия, садясь в машину.
— Видите ли, автомобиль не мой.
Я взял его у приятеля.
Лидия нервничала из-за предстоящего ей испытания, и даже ласковое дружелюбие Робера не могло придать ей уверенности.
Они поехали в Нейи.
— Автомобиль оставим здесь, — сказал Робер, остановившись у тротуара на тихой улочке.
— Не хочу ставить его у нашего дома.
Соседям незачем думать, будто у меня есть свой автомобиль, не объяснять же им, что я взял его у приятеля.
Они немного прошли пешком.
— Вот мы и дома.
Стоящий поодаль от других давно не крашенный домик оказался непригляднее, чем Лидии представлялось по рассказам Робера.
Он ввел ее в гостиную.
Комната была загромождена мебелью, везде безделушки, на стенах картины, написанные маслом, в золоченых рамах, и через арку вход в столовую, где накрыт стол.
Мадам Берже отложила роман, который читала, и подошла поздороваться с гостьей.
Лидия представляла ее довольно полной, невысокой, в трауре, как положено вдове, с кротким лицом, скромной, почтенной женщиной, по которой сразу видно, что она отрешилась от суетных желаний; она же оказалась совсем другой: худенькая и на высоких каблуках, ростом с Робера; элегантное черное в цветах шелковое платье, на шее нитка поддельного жемчуга; она темная шатенка, волосы подвиты, и хотя ей под пятьдесят, ни одного седого волоса.