Видишь ли, работа не сказать чтоб оригинальная, у агентов по продаже картин таких на складе десятки, но ведь ты в жизни не взял ни единого урока, и работа поистине делает тебе честь.
Ты, видно, отчасти унаследовал талант дедушки.
Ты его картины видел, нет?!
— Я много лет их не видел.
А тут мама что-то искала в кладовке и показала их мне.
Страх и ужас.
— По-моему, тоже.
Но в его время их воспринимали иначе.
Их вовсю расхваливали и покупали.
Вот и множество вещей, которыми мы сейчас восхищаемся, через пятьдесят лет будут казаться ужасными.
Это самое страшное в искусстве— в нем нет места посредственности.
— Но ведь пока не попробуешь, не поймешь, кто ты.
— Разумеется, и если ты хочешь профессионально заняться живописью, кому-кому, а уж не нам с матерью становиться тебе поперек дороги.
Сам знаешь, как много для нас значит искусство.
— Мне больше всего на свете хотелось бы заниматься живописью.
— Если жить скромно, при той доле Компании Мейсон, которая тебе отойдет, тебе всегда хватит. И я знаю любителей, которые создали себе вполне милое и негромкое имя.
— Но я вовсе не желаю быть любителем.
— Но с твоей тысячей-полутора в год вряд ли можно достичь большего.
Не скрою, я буду несколько разочарован.
Я держал для тебя место секретаря Компании, но кое-кто из твоих кузенов с радостью за него ухватится.
Я-то полагал, что лучше быть умелым и знающим дельцом, чем посредственным художником, но это так, к слову.
Главное, чтоб ты был счастлив, и нам остается только надеяться, что из тебя выйдет лучший художник, чем из твоего деда.
Они помолчали.
Добрый взгляд Лесли был устремлен на сына.
— Только об одном я хотел бы тебя попросить.
Мой дед поначалу был садовником, а его жена кухаркой.
Я его едва помню, но, сдается мне, он был человек достойный, но грубоватый, неотесанный.
Говорят, джентльменом можно стать лишь в третьем поколении, и во всяком случае я не ем горошек с ножа.
Ты — четвертое поколение.
Можешь считать меня снобом, но не улыбается мне мысль, что ты спустишься по общественной лестнице.
Я бы хотел, чтобы ты поступил в Кембридж, получил степень, а потом, если захочешь поехать в Париж изучать живопись, езжай с богом.
Предложение отца показалось Чарли поистине великодушным, и он с благодарностью его принял.
В Кембридже он наслаждался вовсю.
Ему не часто выпадал случай заняться живописью, но он вошел в круг людей, увлекающихся театром, и на первом курсе написал несколько одноактных пьес.
Их поставили в Любительском театральном клубе, и Мейсоны-родители приехали в Кембридж их посмотреть.
Потом Чарли свел знакомство с одним преподавателем, выдающимся музыкантом.
Чарли играл на фортепиано лучше большинства студентов, и они вместе исполняли дуэты.
Он изучал гармонию и контрапункт.
Поразмыслив, он решил, что лучше ему стать не художником, а музыкантом.
Лесли Мейсон весьма добродушно на это согласился, но когда Чарли получил степень, отец на две недели повез его в Норвегию поудить рыбу.
Дня за три до их возвращения Винития получила от мужа телеграмму, состоящую из одного-единственного слова — «Эврика».
При всей их образованности ни он, ни она не знали, что это значит, но смысл его получательнице был совершенно ясен, а ведь для того и служат слова.
Она вздохнула с облегчением.
В сентябре Чарли на четыре месяца поступил в бухгалтерскую фирму, услугами которой пользовалась Компания Мейсон, стал учиться основам делопроизводства и в новом году присоединился к отцу.
Чтобы поощрить усердие, с каким сын работал первый год в Компании, Лесли и посылал его теперь в Париж порезвиться, снабдив двадцатью пятью фунтами.
И уж Чарли намерен был порезвиться вовсю.
2
Они уже почти приехали.
Служители подносили багаж поближе к выходу, чтобы удобней было передать его носильщикам.
Дамы делали последний мазок губной помадой, и им подавали меховые манто.