Казалось, что тут еще скажешь, и Чарли молчал.
Лидия поставила локти на стол, покрытый скатертью в красную и белую клетку, уперлась подбородком в ладони.
Чарли сидел напротив нее; долгим, задумчивым взглядом, который, казалось, проникал в самые глубины его существа, Лидия смотрела ему в глаза.
— Я искала искупления.
Чарли уставился на нее, ничего не понимая.
Чуть слышно произнесенные слова эти его потрясли.
Никогда еще он ничего подобного не испытывал — будто вдруг разодрали пелену, которая придавала миру знакомые приятные краски, и он заглянул в сотрясаемую корчами тьму.
— Бога ради, что вы хотите этим сказать?
— Хотя я люблю Робера всем сердцем, всей душой, я знаю, он согрешил.
Я чувствовала, только тем я и могу ему послужить, что подвергну себя унижению, самому чудовищному из всех, какие могла себе представить.
Сперва я решила пойти в какой-нибудь публичный дом, где бывают солдаты, рабочие и всякие отбросы большого города, но побоялась, что стану жалеть этих несчастных, ведь поспешные и редкие посещения этих мест — единственное удовольствие в их ужасной жизни.
А посетители Serail — богатые, праздные развратники.
К тем скотам, которые покупают там мое тело, я не могу испытывать ничего, кроме ненависти и презрения.
Там мое унижение, точно гноящаяся незаживающая рана.
Из-за грубой непристойности одежд, которые я вынуждена носить, меня жжет стыд, к нему не привыкаешь.
Я радуюсь страданию.
Радуюсь презренью, с каким мужчины относятся к тому, что служит их похоти.
Радуюсь их скотству.
Я в аду, как и Робер, мои страдания соединяются с его страданиями, и, быть может, мои страдания помогают ему переносить те, что выпали на его долю.
— Но он-то страдает, потому что совершил преступление.
А вы и так настрадались, хотя ни в чем не виноваты.
Чего же подвергать себя излишнему страданию?
— За грех надо платить страданием.
Где вам с вашей холодной английской натурой понять, что такое любовь, которая и есть моя жизнь?
Я принадлежу Роберу, а он — мне.
Если бы я не решилась разделить его страдания, я была бы так же отвратительна, как его преступление.
Я знаю, чтобы искупить его грех, мне так же необходимо страдать, как ему.
Чарли засомневался.
Он не был глубоко верующим человеком.
Его воспитали в вере в Бога, но не в мыслях о нем.
Думать о Боге — ну, это не то что дурной тон, но некая крайность.
Ему трудно сейчас было разобраться в своих мыслях, но казалось чуть ли не естественным высказывать самые неестественные суждения.
— Ваш муж совершил преступление и за это наказан.
Смею сказать, это справедливо.
Но нельзя же думать, что… что всемилостивый Бог требует, чтобы вы расплачивались за чьи-то злодеяния.
— Бог?
При чем тут Бог?
По-вашему, я могу видеть, в каких мучениях живет огромное большинство людей, и верить в Бога?
По-вашему, я верю в Бога, который допустил, чтобы большевики убили моего несчастного простодушного отца?
Знаете, что я думаю?
Я думаю, Бог мертв уже миллионы миллионов лет.
Я думаю, он умер, когда объял бесконечность и положил начало образованию Вселенной, он умер, а люди из века в век продолжают взывать к нему, который перестал существовать, когда сотворил то, что сделало возможным их существование.
— Но если вы не верите в Бога, я не вижу смысла в том, что вы делаете.
Я мог бы это понять, если бы вы верили в жестокого Бога, который требует око за око и зуб за зуб.
Если Бога нет, такое искупление, на какое вы решились, теряет всякий смысл.
— Вам так кажется, да?
Нет в моем поведении логики.
Нет смысла.
И однако, в самой глубине моего сердца, нет, больше того, всеми фибрами своей души я знаю, что должна искупить грех Робера.
Знаю, только через это он освободится от владеющего им зла.