Я не прошу вас считать меня разумной.
Прошу лишь понять, что ничего не могу с собой поделать.
Я верю, что как-то — сама не знаю как — мое унижение, поругание, жестокая, непрестанная боль омоет, очистит его душу, и даже если мы никогда больше не увидимся, он будет мне возвращен.
Чарли вздохнул.
Все это было ему странно, странно, и чуждо, и приводило в замешательство.
Не понимал он, как с этим быть.
Сейчас ему было особенно не по себе с этой чужой женщиной, одержимой безумными фантазиями; а ведь на вид она такая заурядная, смазливенькая, неважно одетая; ее можно принять за машинистку или работницу почты.
А у Терри-Мейсонов сейчас как раз, наверно, начинаются танцы; все в бумажных колпаках, которые им достались за праздничным столом.
Кое-кто из молодых людей под мухой, но, черт возьми, на Рождество это не зазорно.
А сколько будет поцелуев под омелой, сколько шуток, розыгрышей, смеха; все веселятся в свое удовольствие.
Казалось, это так далеко, но, слава Богу, оно есть, оно существует, нормальное, достойное, разумное поведение, а не этот кошмар.
Кошмар?
А может быть, все-таки эта женщина с ее трагической историей, с ее ужасной жизнью была не так уж не права, когда сказала, что Господь, сотворив наш мир, умер, может быть, он покоится мертвый где-то на горном хребте какой-нибудь погасшей звезды или его поглотила Вселенная, им созданная?
Забавно это, если подумать о леди Терри-Мейсон, которая рождественским утром собирает всех гостей и ведет в церковь.
И его, Чарли, отец ее поддерживает.
«Не стану уверять, будто я очень уж часто хожу в церковь, но на Рождество это, по-моему, необходимо.
Я хочу сказать, мы тем самым подаем хороший пример».
Так, наверно, он бы сказал.
— Не будьте так серьезны, — сказала Лидия.
— Идемте.
Они прошли по мрачной, грязной улице, что ведет от авеню дю Мэн к Плас де Ренн, и Лидия предложила пойти на часок в кинохронику.
Это был последний сеанс.
Потом они выпили по кружке пива и вернулись в гостиницу.
Лидия сняла шляпу и мех.
И задумчиво посмотрела на Чарли.
— Если вы хотите со мной лечь, я не против, — сказала она совершенно тем же тоном, как если бы спрашивала, предпочитает он пойти в Ротонду или в Дом Инвалидов.
У Чарли перехватило дыхание.
Все в нем взбунтовалось.
После всего, что она ему рассказала, он и помыслить не мог ее коснуться.
На миг он гневно сжал губы; не хватало еще и ему унижать ее плоть.
Но врожденная вежливость помешала ему произнести слова, что готовы были сорваться с языка.
— Нет-нет, не думаю, благодарю вас.
— Почему же?
Я там именно для этого, и за этим вы и приехали в Париж, разве не так?
Разве не за этим вы, англичане, приезжаете в Париж?
— Не знаю.
Во всяком случае, я не за этим.
— Тогда чего ради?
— Ну, отчасти чтобы посмотреть некоторые картины.
Лидия пожала плечами.
— Что ж, как хотите.
Лидия пошла в ванную.
Чарли был несколько уязвлен тем, как равнодушно она восприняла его отказ.
Ему казалось, что она, по крайней мере, могла бы отдать ему должное за такую деликатность.
Ведь кое-чем она, пожалуй, ему обязана, хотя бы за стол и кров в эти сутки, и потому он мог бы счесть себя вправе воспользоваться ее предложением; так что ей бы в самый раз поблагодарить его за бескорыстие.
Он готов был разобидеться.
Он разделся и, когда Лидия вышла из ванной в его халате, пошел почистить зубы.
Возвратясь, он застал ее уже в постели.
— Вам не помешает, если я перед сном немного почитаю? — спросил он.
— Нет.