Когда он вошел в зал, всех прямо затрясло.
Два стража ввели его еще до появления судей, чтобы фотографы успели его запечатлеть.
В жизни я не видал, чтобы человек был так спокоен.
Одет он был вполне элегантно и вещи носить явно умеет.
Свежевыбритый, аккуратно причесанный.
Волосы темные, красивые.
Он улыбался фотографам, по их просьбе поворачивался и так и эдак, чтобы лучше им позировать.
Он походил на любого из молодых людей с большими деньгами, которых встречаешь в баре Ритц за стаканом вина и с девушкой.
Меня даже забавляло, что он такой негодяй.
Прирожденный преступник.
Его родители, конечно, не были богаты, но они не голодали, и я думаю, уж сотня-то франков для него всегда находилась.
Я написал о нем недурную статью для одного еженедельника, и французская пресса перепечатала из нее отрывки.
Здесь это пошло мне на пользу.
Я утверждал, что преступление для него своего рода спорт.
Улавливаешь?
Даже забавно, как я попал в точку.
Он был, можно сказать, первоклассный теннисист, подумывали даже готовить его к состязаниям, но, странное дело, он отлично играл в обыкновенных матчах, у него была хорошая подача, и он отлично отбивал мяч, а вот когда доходило до турниров, он неизменно терпел неудачу.
Что-то было не так.
Ему недоставало силы сопротивления, решительности или чего-то еще, без чего теннисисту не стать чемпионом.
Я подумал, есть тут какой-то занятный психологический сдвиг.
Да и все равно его спортивной карьере пришел конец, так как каждый раз, как он появлялся в раздевалке теннисистов, у них стали пропадать деньги, и хотя улик против него не было, но все пострадавшие не сомневались, что виновник он.
Саймон снова зажег трубку.
— Одно меня особенно поразило в Робере Берже, это сочетание хладнокровия, самообладания и обаяния.
Обаяние, конечно, бесценное свойство, но оно не часто встречается вместе с хладнокровием и самообладанием.
Обаятельные люди обычно бесхарактерны и нерешительны, обаяние — оружие, которым природа возмещает их слабости Такому человеку я никогда бы всерьез не доверился.
Чарли чуть насмешливо глянул на друга; тот всегда преуменьшал достоинства, которыми сам не обладал, ему необходимо было уверить себя, что эти чужие достоинства ничто по сравнению с теми, которыми обладает он.
Но прерывать его Чарли не стал.
— Робер Берже оказался и не бесхарактерным и не нерешительным.
Он чуть не вышел сухим из воды.
Надо отдать справедливость полиции, они отлично потрудились, чтобы его уличить.
Не было в их работе ничего сенсационного, захватывающего, просто они вели расследование дотошно и терпеливо.
Возможно, им помог случай, но у них хватило ума не упустить его.
Человек должен всегда быть к этому готов, только, знаешь ли, мало кому это дано.
Взгляд Саймона стал отсутствующий, и Чарли лишний раз убедился, что тот думает о себе.
— Вот чего Лидия мне не рассказала, это как полиция впервые его заподозрила, — сказал Чарли.
— Когда они впервые его допрашивали, у них и в мыслях не было, что он имеет какое-то отношение к убийству.
Они искали человека куда более рослого и крепкого.
— А что из себя представлял этот Джордан?
— Я ни разу его не встречал.
Негодяй он был, но по-своему славный малый.
Все его любили.
Всегда готов был любому поставить выпивку, а если кто оказался на мели, охотно открывал кошелек.
Он был невелик ростом, в прошлом жокей, но в Англии ему предложили убираться подобру-поздорову, а потом выяснилось, что он отсидел девять месяцев в Уормуд Скрабз за подлог.
Ему было тридцать шесть лет.
В Париже он прожил десять лет.
Полиция подозревала, что он замешан в торговле наркотиками, но уличить его не удалось ни разу.
— Но почему полиция вообще стала допрашивать Берже?
— Он был одним из завсегдатаев бара Жожо.
Того, где Джордан обычно ел.
Место это довольно подозрительное, его посещают жокеи, букмекеры, «жучки», контрабандисты и прочий люд сомнительной репутации, как это называем мы, журналисты, и полиция, понятно, беседовала с каждым из этой публики, кого ей удалось заполучить.