Они опираются на анонимные письма.
Счету нет людям, которые всегда рады случаю дать подножку тому, кто пытается избежать наказания.
— Мрачный вывод, — сказал Чарли, но прибавил бодро: — Надеюсь только, что ты преувеличиваешь.
— Ну, короче говоря, отозвалась женщина из отдела перчаток в магазине «Труа Картье», она сказала, что помнит, как в день убийства продала молодому человеку серые замшевые перчатки.
Женщине этой, лет сорока, покупатель приглянулся.
Он был очень озабочен тем, чтобы перчатки подошли к его серому костюму, и хотел, чтобы они были не слишком маленькие и легко надевались.
Берже провели перед ней вместе с дюжиной других молодых людей и она тотчас на него указала, но его адвокат заявил, что сделать это ей было проще простого, ведь она только что видела его фотографию в газете.
Потом полиции подвернулась одна темная личность, приятель Берже, и он сказал, что в вечер убийства видел, как тот шел не к бульвару, а в другую сторону, как раз в ту, где находилась квартира Джордана.
Они пожали друг другу руки, и он заметил, что Берже в перчатках.
Но свидетель этот был отъявленный негодяй.
Репутация у него была прескверная, и на суде защитник Берже яростно обрушился на него.
Берже отрицал, что в тот самый вечер они виделись, и адвокат старался убедить суд, что это сфабриковано, тот все придумал, чтобы подольститься к полиции.
Роковой уликой оказались брюки.
В газетах чего только не писали об элегантности Берже, о гангстере-франте и прочее; читая все это, можно было подумать, будто он покупал костюмы на Савил-Роу, а галантерейные мелочи у Шарве.
Обвинение жаждало доказать, что он отчаянно нуждался в деньгах, и они обошли все лавки, где делались покупки для самого Берже и для хозяйства, хотели узнать, не требовали ли от него срочно оплатить счета.
Но оказалось, для дома все покупалось за наличные и никаких долгов за семьей не числится.
Что же до одежды, выяснилось, что с тех пор, как Берже уволили со службы, он купил себе только один серый костюм.
Сыщик, который расспрашивал портного поинтересовался, когда за костюм было заплачено, и портной справился с записями в книге.
То был портной, рекламирующий свои изделия, дело у него было поставлено на широкую ногу, и он шил костюмы на заказ по сходной цене.
И тогда оказалось, что Берже заказал к костюму запасную пару брюк.
У полиции был список всего принадлежащего ему гардероба, и эта пара брюк в нем не значилась.
Они тотчас поняли, как важна эта подробность, и решили до суда хранить открытие в тайне.
Можешь мне поверить, захватывающая была минута когда обвинение сказало об этом вслух.
Нет сомнений, у Берже были две пары брюк к новому серому костюму, и одна пара исчезла.
Его спросили об этом, но он даже не пытался дать объяснения.
Казалось, он ничуть не смутился.
Сказал, он и не знал, что они исчезли.
Прибавил, что последние месяцы, сидя в тюрьме в ожидании суда, не имел случая разбираться в своем гардеробе, а на вопрос, как все-таки он может объяснить их исчезновение, дерзко предположил, что кому-нибудь из полицейских, которые производили в доме обыск, понадобились новые брюки, и он их присвоил.
Зато у мадам Берже было наготове объяснение, и, должен сказать, мне оно показалось весьма хитроумным.
Она сказала, что Лидия гладила брюки, она всегда их гладила после того, как Робер в них выходил, утюг был чересчур горячий, и она их сожгла.
Робер крайне привередлив в одежде, а деньги на костюм он собрал не без труда, и дома знали, что он рассердится на жену; поэтому, желая избавить ее от упреков и видя, как она испугана, мадам Берже предложила ничего ему не говорить; она избавится от этих брюк, а Робер, возможно, никогда и не узнает, что они исчезли.
На вопрос, куда же она их подевала, мадам Берже ответила, что в дверь как раз позвонил какой-то бродяга, просил денег, а она вместо денег отдала ему брюки.
Заинтересовались размерами прожженной дыры.
Она клялась, что брюки стали никуда не годны, а когда обвинитель заметил, что можно было отдать их в художественную штопку, она ответила, что это стоило бы дороже самих брюк.
Далее обвинитель предположил, что при стесненных обстоятельствах семьи Берже вполне мог бы носить их дома; уж лучше бы стерпеть его неудовольствие, чем выбрасывать вещь, которая еще могла послужить.
Мадам Берже сказала, ей это не пришло в голову, она отдала их бродяге, поддавшись желанию поскорей от них отделаться.
А не потому ли она спешила от них отделаться, что на них оказались пятна крови, заметил прокурор, и, пожалуй, она не отдала их так кстати подвернувшемуся бродяге, а своими руками их уничтожила.
Она горячо это отрицала.
Ну, а где ж тогда бродяга?
Он должен был бы узнать об убийстве из газет и, зная, что на карту поставлена человеческая жизнь, должен был бы объявиться.
Мадам Берже повернулась к корреспондентам, в волнении вскинула руки и воскликнула:
«Пускай эти господа повсюду об этом напишут, пускай заклинают его объявиться и спасти моего сына!».
В роли свидетеля она была великолепна.
Прокурор подверг ее беспощадному допросу, она яростно отбивалась.
Он провел ее по жизни сына, и она признала все его провинности от истории в теннисном клубе до краж в посреднической конторе, хозяин которой после того, как Берже сознался из сострадания простил его.
Вину за все она полностью взяла на себя.
Во Франции свидетелю дана гораздо большая свобода высказываться, чем в английском уголовном суде, и, горько упрекая себя, мадам Берже признала, что во всех ошибках сына виновато полученное им воспитание — слишком она ему потакала.
Он единственный ребенок, и она его избаловала.
Ее муж лишился ноги на войне, когда под огнем оперировал раненых, и его плохое здоровье требовало от нее неослабного внимания и заботы, даже в ущерб материнским обязанностям.
Безвременная кончина мужа оставила несчастного мальчика без наставника.