Лидия продолжала, будто и не слышала Чарли:
— Он едва ли считает нас за людей, он нас презирает и все же ищет нашего общества.
С нами он не стесняется.
По-моему, он считает, мы пали так низко, что он может быть самим собой, а перед всем прочим миром надо всегда появляться в маске.
Он на удивленье нечуткий.
Думает, с нами можно позволить себе что угодно, задает нам вопросы, от которых нам стыдно, и совершенно не понимает, как больно он нас ранит.
Чарли молчал.
Он отлично знал, что Саймон, при его ненасытном любопытстве, мог отчаянно смутить человека, а когда его вопросы возмущали людей, он лишь удивлялся и презирал их.
Он-то был не прочь обнажить душу, и ему было невдомек, что сдержанность других людей вызвана не тупостью, как он воображал, а скромностью.
— И однако, он способен на такое, чего от него никак не ждешь, — продолжала Лидия.
— Одна наша девушка вдруг заболела.
Доктор сказал, что нужна немедленная операция, и Саймон сам отвез ее в частную лечебницу, чтобы ей не пришлось ложиться в больницу для бедных, и заплатил за операцию, а потом устроил ее еще и в санаторий и тоже за это заплатил.
А ведь он даже никогда с ней не спал.
— Меня это не удивляет.
Деньги для него ничто.
Так или иначе это показывает, что он может быть бескорыстным.
— А вам не кажется, что он хотел проверить на себе, что же это за чувство такое доброта?
Чарли засмеялся.
— Я вижу, вы не больно жалуете беднягу Саймона.
— Он много со мной разговаривал.
Хотел, чтобы я рассказала все, что знаю про русскую революцию, и свела бы его к Алексею и Евгении, хотел и их расспросить.
Он ведь писал отчеты о суде над Робером.
Пытался выудить из меня побольше подробностей.
Он и спал-то со мной, потому что думал побольше от меня узнать.
Он написал об этом статью.
Вся та боль, весь ужас и позор были для него только поводом выстроить в ряд громкие, ничего не значащие слова. И он дал мне прочесть, ему любопытно было, как я отнесусь к его писанине.
Никогда ему не прощу.
Никогда.
Чарли вздохнул.
Он понимал, что Саймон, с его поразительным безразличием к чувствам других людей, показал Лидии свое безжалостное эссе вовсе не из желания ее ранить, он вполне искренне хотел посмотреть, как она к нему отнесется, и узнать, насколько ее сокровенное знание подтвердит его измышления.
— Саймон странное существо, — сказал Чарли.
— Сказать по правде, у него немало таких свойств, которые мне не по душе, но есть у него и замечательные качества.
Одно о нем, во всяком случае, можно сказать: он не щадит не только других, но и себя.
Мы не виделись два года, он сильно изменился за это время, но, должен признаться, он личность незаурядная.
— Страшноватая, я бы сказала.
Чарли смущенно заерзал на плюшевом диване — к его огорчению, Саймон и ему казался страшноватым.
— Знаете, живет он удивительной жизнью.
Работает по шестнадцать часов в сутки.
Жилье у него неописуемо убогое и неудобное.
Он приучил себя есть только один раз в день.
— А чего ради все это?
— Хочет выработать в себе более сильный и глубокий характер.
Хочет научиться не зависеть от обстоятельств.
Хочет подготовиться к роли, которую, как он рассчитывает, рано или поздно будет призван сыграть.
— А что за роль, он вам не говорил?
— Только примерно.
— Вы о Дзержинском когда-нибудь слышали?
— Нет.
— Саймон мне много о нем рассказывал.
Алексей в прежние времена был адвокатом, талантливым адвокатом с либеральными принципами, и на одном процессе он защищал Дзержинского.