И я не боюсь сказать, что лучшего гида, чем мама, вам не найти.
У нее такая художественная натура, и она понимает что к чему и не будет тратить ваше время на всякую ерунду.
— Не стану утверждать, что ваш дед был великий художник, но он знал толк в живописи, — говорила миссис Мейсон не без самоуверенности человека, который безо всякого тщеславия сознает, что разбирается в своем предмете.
— Это он меня научил всему, что я знаю об искусстве.
— У тебя, конечно, и у самой было на это чутье, — сказал муж.
Миссис Мейсон с минуту подумала.
— Да, пожалуй, ты прав, Лесли.
У меня было чутье.
В ту пору было легче познакомиться с Лувром за недолгое время и с пользой для души, так как его еще не перестроили и большая часть картин, которые, по мнению миссис Мейсон, были достойны внимания ее детей, находились еще в Salon Carr.
Войдя в этот зал, они сразу же направлялись к леонардовской «Джоконде».
— Мне всегда кажется, прежде всего надо смотреть на это полотно, — говорила миссис Мейсон.
— Оно создает настроение, с которым и следует ходить по Лувру.
Все четверо стояли перед картиной и почтительно взирали на безжизненную улыбку чопорной молодой женщины, изголодавшейся по плотской любви.
После требуемых для созерцания мгновений тишины миссис Мейсон обернулась к мужу и детям.
На глаза ее навернулись слезы.
— Нет у меня слов, не могу передать, что я всегда чувствую перед этим полотном, — со вздохом сказала она.
— Леонардо был воистину Великий Художник.
Я думаю, с этим все должны согласиться.
— Признаться, когда дело касается старых мастеров, я сужу отчасти как филистер, — сказал Лесли, — но в ней есть je ne sais quoi, что задевает вас за живое, это да.
Как там у Патера, Винития?
Он попал в самую точку, с этим не поспоришь.
С легкой загадочной улыбкой на губах миссис Мейсон негромко, трепетно повторила знаменитые строки, которые за два поколения до нее посеяли такую смуту среди молодых эстетов.
— «Все тернии мира на ее челе, и полуопущены слегка усталые веки.
Это сама красота во плоти, извлеченная из души, сотворенная толика за толикой сокровищница неведомых дум, причудливых мечтаний, утонченных страстей».
В благоговейном молчании слушали они ее.
А она, договорив, весело сказала обычным голосом:
— А теперь идемте смотреть Рафаэля.
Но невозможно было пройти мимо двух больших полотен Паоло Веронезе, повешенных друг против друга на противоположных стенах.
— Стоит и на них глянуть, — сказала миссис Мейсон.
— Ваш дед ставил их очень высоко.
Веронезе, конечно, не отличается ни тонкостью, ни глубиной.
Нет в нем души.
Но у него бесспорно был дар композиции, и запомните, он лучше всех умеет гармонично и естественно расположить на полотне такое множество фигур.
Тут следует восхищаться если не чем иным, то во всяком случае поистине могучей силой, которой он должен был обладать, чтобы писать такие огромные полотна.
Но, по-моему, в них есть и нечто большее.
Они дают ясное представление об изобильной, многокрасочной жизни того времени, о языческом, пронизанном любовью к земным усладам духе патрицианской Венеции в зените славы.
— Я часто пытался сосчитать, сколько фигур на картине «Брак в Кане», но всякий раз получалось другое число, — сказал Лесли Мейсон.
Все четверо принялись считать, но в счете так и не сошлись.
Потом они направились в Большую галерею.
— А вот «L'Homme au Gant», — сказала миссис Мейсон.
— Это неплохо, что вы сперва посмотрели Веронезе, после его картин особенно видны достоинства Тициана.
Помните, я говорила, у Веронезе нет души. Так вот, стоит глянуть на «L'Homme au Gant» и станет ясно, что у Тициана душа-то есть.
— Живительный старый хрыч был этот Тициан — сказал Лесли Мейсон.
— Дожил до девяноста девяти лет, да понадобилась чума, чтобы его убить.
Миссис Мейсон чуть улыбнулась.
— Могу вас уверить, никто никогда не написал портрета лучше этого, — сказала она.
— Никогда с ним не сравниться портретам Сезанна или даже Мане.
— Надо не забыть показать им Мане, Винития.
— Да нет, не забудем.
Сейчас туда и пойдем.