— Вот она! — воскликнул Чарли.
— Я должен остановиться и как следует на нее посмотреть.
В Лувре я прежде всего хотел увидеть ее.
— Почему?
— Черт возьми, да это же самая знаменитая картина Леонардо.
Это одна из самых значительных картин на свете.
— Она что-то значит для вас?
Чарли почувствовал, что Лидия начинает его раздражать; не понимал он, к чему она клонит, но по доброте душевной он не собирался давать волю досаде.
— Картина может быть значительной, даже если для меня она ничего не значит.
— Но тут важны только вы сами.
Когда вы смотрите на картину, она что-то значит, только если она чем-то вас задевает.
— Какой-то уж очень самоуверенный подход.
— Эта картина и вправду вам что-то говорит?
— Конечно, говорит.
И очень много всего, но мне вряд ли удастся высказать это лучше Патера. К сожалению, я не обладаю памятью моей матери.
Она может повторить его высказывание наизусть.
Но еще не договорив, Чарли почувствовал, что его ответ неубедителен.
Он начинал смутно подозревать, что имела в виду Лидия, и растерянно подумал, что, похоже, есть в искусстве что-то, о чем ему никогда не говорили.
Но, к счастью, он вспомнил слова матери об «Олимпии» Мане.
— В сущности, не понимаю я, почему вообще стоит что-то говорить о картине.
Она либо нравится, либо нет.
— И «Джоконда» вам действительно нравится? — спросила Лидия таким тоном, будто учиняла ему легкий допрос.
— Очень.
— Почему?
Чарли на минуту задумался.
— Видите ли, я знаю ее практически всю жизнь.
— По той же причине вам нравится ваш друг Саймон, да? — улыбнулась Лидия.
Он чувствовал, что слова ее несправедливы.
— Ну ладно.
Теперь ведите меня к картинам, которые нравятся вам.
Все вышло наоборот.
Не он, как предполагал Чарли, просвещает ее, рассказывает о картинах так, что привлекает ее интерес к великим полотнам, которые всегда любил, но она его ведет.
Прекрасно.
Он вполне готов отдаться на ее волю и посмотреть, что из этого получится.
«Ну конечно, она же русская, — сказал он себе.
— Надо с этим считаться».
Они шли и шли мимо множества полотен, из залы в залу — Лидия не без труда отыскивала дорогу, но наконец она остановила Чарли перед небольшим полотном, которое легко можно было бы не заметить, если не ищешь именно его.
— Шарден, — сказал Чарли.
— Да, я его видел.
— Но вы когда-нибудь присматривались к нему?
— А как же.
Шарден в своем роде совсем не плохой художник.
Мама очень его ценит.
Мне и самому в общем-то нравятся его натюрморты.
— И ничего другого вы в этом не видите?
Я просто в отчаянии.
— В отчаянии? — удивленно воскликнул Чарли.
— Из-за каравая хлеба с бутылью вина?
Хотя, конечно, прекрасно написано.
— Да, вы правы, написано прекрасно; написано с любовью и состраданием.