Это не просто каравай хлеба и бутыль вина, это хлеб жизни и кровь Христова, но не укрытые от тех, кто томится голодом и жаждой, и скупо раздаваемые священниками по торжественным случаям. Это ежедневная пища страждущих.
Эта картина такая скромная, безыскусственная, человечная, исполненная сочувствия. Это вино и хлеб бедняков, которым только и нужно, чтобы их оставили в покое, позволили свободно трудиться и есть свою простую пищу.
Это крик презираемых и отверженных.
Она говорит вам, что, как бы ни были грешны люди, в душе они добры.
Этот хлеб и вино — символы радостей и горестей смиренных и кротких.
Они не просят милости и любви вашей; они вам говорят, что они из той же плоти и крови, что и вы.
Они говорят вам, что жизнь коротка и трудна, а в могиле холодно и одиноко.
Это не просто хлеб и вино. Это тайна жребия человека на земле, его тоски по толике дружбы, толике любви, тайна его безропотной покорности, когда он видит, что даже и в этом ему отказано.
Голос Лидии дрожал, и вот по щекам покатились слезы.
Она нетерпеливо смахнула их.
— И разве не чудо, что благодаря таким простым предметам, благодаря беспредельной чуткости истинного художника этот странный и милый старик, движимый своим отзывчивым сердцем, сотворил красоту, что надрывает душу?
Словно почти невольно, сам того не сознавая, он старался показать, что из боли, отчаяния, жестокости, из всего рассеянного в мире зла человек может сотворить красоту — было бы только у него довольно любви, довольно сочувствия.
Лидия умолкла и долго стояла, глядя на маленькое полотно.
Смотрел и Чарли, но с недоумением.
Да, натюрморт очень хорош; прежде Чарли удостаивал его лишь мимолетного взгляда и порадовался, что Лидия привлекла к картине его внимание, она и вправду на свой лад довольно трогательна, но прежде он, разумеется, не видел в ней всего того, что видит Лидия.
Странная она, неуравновешенная!
И как неловко, что она плачет прямо здесь в галерее, у всех на виду; с этими русскими и правда попадаешь в преглупое положение; но кто бы мог подумать, что картина способна на кого-то так подействовать?
Ему вспомнился рассказ матери о друге ее отца, студенте, который, впервые увидев «Одалиску» Энгра, потерял сознание, но то было давным-давно, в девятнадцатом веке, тогда люди были так романтичны, так чувствительны.
Лидия повернулась к нему, на губах ее сияла улыбка.
Поразительно, как внезапны у нее переходы от слез к смеху.
— Теперь пойдем? — предложила она.
— А другие картины вы смотреть не хотите?
— Зачем?
Одну картину я посмотрела.
Мне спокойно и отрадно.
Чего ради смотреть что-то еще?
— Ну хорошо.
Престранно таким вот образом посещать картинную галерею.
Ведь они даже не взглянули ни на Ватто, ни на Фрагонара.
Мама непременно спросит, видел ли он «Паломничество на остров Киферу».
Ей кто-то сказал, что картину отреставрировали, и она захочет знать, как теперь смотрятся краски.
Они кое-что купили, а потом обедали в ресторане на набережной на другой стороне Сены, и Лидия, как обычно, ела с отменным аппетитом.
Ей нравилось, что вокруг много народу, нравился шум, оживленное уличное движение.
Она была отлично настроена.
Словно недавняя буря чувств омыла ей душу, и теперь она с милой веселостью болтала о пустяках.
Но Чарли был задумчив.
Он не так-то легко преодолевал охватившее его беспокойство.
Обычно Лидия не замечала его настроения, но сейчас слишком ясно было по его лицу, что у него сердце не на месте, и это наконец дошло до нее.
— Вы почему такой молчаливый? — с доброй, сочувственной улыбкой спросила она.
— Все думаю.
Понимаете, я всю жизнь интересуюсь искусством.
Мои родители натуры артистические, кое-кто может даже счесть их истинными интеллектуалами, и они всегда старались привить нам с сестрой вкус к искусству; и по-моему, им это удалось.
Но как подумаю, сколько я затратил труда, сколько возможностей мне предоставлялось, а понимаю я, похоже, куда меньше вас, и мне становится не по себе.
— Но я ничего не смыслю в искусстве, — рассмеялась Лидия.
— Но мне кажется, вы превосходно его чувствуете, а в искусстве все определяет чувство.
Нельзя сказать, что картины меня не радуют.
Они доставляют мне удовольствие, и еще какое.
— Напрасно вы тревожитесь.
Вполне естественно, что вы смотрите на картины не так, как я.
Вы молоды, здоровы, счастливы, состоятельны.