Вам не откажешь в уме.
Для вас картины — еще одно удовольствие среди множества других удовольствий.
Они согревают вас, приносят удовлетворение.
Пройтись по картинной галерее для вас — способ приятно провести часок.
Что еще вы можете от себя требовать?
Но, понимаете, я всегда была бедна, часто голодна и порой ужасно одинока.
Еда, питье, человеческое общение — все это было для меня роскошью.
Когда я работала и хозяйка своими придирками доводила меня до отчаяния, я в обед бывало, сбегаю в Лувр, и хозяйкина брань забывается.
И когда умерла мама и я осталась одна на свете, Лувр был мне утешением.
В те долгие месяцы перед судом, когда Робер сидел в тюрьме, а я ждала ребенка, если бы не возможность ходить в Лувр, где никто меня не знал, никто не пялил на меня глаза и где я оставалась наедине со своими друзьями, я бы, наверно сошла с ума и покончила с собой.
Там я отдыхала и успокаивалась.
И набиралась мужества.
Мне помогали не столько огромные прославленные шедевры, но картины поменьше, поскромнее, на которые никто не обращает внимания, и я чувствовала, им приятно, что я на них смотрю.
Я чувствовала, ничто, в сущности, не имеет значения, ведь все проходит.
Терпение!
Терпение!
Вот чему я там научилась.
И я чувствовала, несмотря на все несчастья, ужас, жестокость мира, существует нечто такое, что помогает все вынести, нечто куда значительнее и важнее всех бед и тягот — дух человеческий и творимая им красота.
Что же удивительного, если небольшое полотно, которое я показала вам утром, так много для меня значит?
Чтобы полнее насладиться хорошей погодой, они пошли пешком по бульвару Сен-Мишель, а дойдя до конца, направились в Люксембургский сад.
Там они сели и, лишь изредка перекидываясь словечком-другим, рассеянно поглядывали на кативших коляски нянюшек, которые, увы, уже не носили чепцы с длинными шелковыми лентами, как в предыдущем поколении, на старушек в черном, которые неспешно вели детишек, и на пожилых джентльменов, чьи лица, наполовину скрытые плотными шарфами, изборождены были глубокими морщинами, — погруженные в свои мысли, они прогуливались взад-вперед; с добрым чувством смотрели на длинноногих мальчишек и девчонок, которые резвились на дорожках, а когда мимо прошли двое юных студентов, им стало любопытно, о чем эти двое так серьезно рассуждают.
Казалось, тут не городской парк, а частное владение, открытое для жителей левого берега Сены, и во всем чувствовалась трогательная интимность.
Но прохладные лучи угасающего солнца придавали всему еще и печаль — в парке, отделенном от суеты большого города железной решеткой, царил особый дух некоей нереальности, и казалось, будто и старики, прогуливающиеся по песчаным дорожкам, и детвора, чьи крики сливались в веселый гул, это лишь тени, что совершают призрачные прогулки или играют в призрачные игры, а в сумерки все они растают, как дым сигареты в надвигающейся тьме.
Становилось уже очень холодно, и Чарли с Лидией, точно старые друзья, молча отправились в гостиницу.
Когда они оказались в номере, Лидия достала из чемоданчика тонкую пачку нот.
— Я принесла несколько пьес, их обычно исполнял Робер.
Сама я играю совсем скверно, да в квартире у Алексея пианино нет.
Как вы думаете, вы сумели бы их сыграть?
Чарли посмотрел на ноты.
Музыка русская.
Некоторые пьесы ему знакомы.
— Пожалуй, сумею, — ответил он.
— Внизу есть пианино, и сейчас в гостиной никого не будет.
Пойдемте туда.
Инструмент оказался изрядно расстроенным.
Клавиатура пожелтела от времени, а оттого что на нем редко играли, иные клавиши туго поддавались.
Перед ним стоял не обычный табурет, а особая скамья на двоих, и Лидия села рядом с Чарли.
Он раскрыл на подставке знакомую пьесу Скрябина, взял несколько громких аккордов, пробуя инструмент, и начал играть.
Лидия следила за партитурой и перелистывала ноты.
Чарли когда-то брал уроки музыки у лучших лондонских учителей, да и занимался на совесть.
И в школе и в Кембридже он выступал на концертах, так что обрел уверенность в себе.
У него было легкое приятное туше.
Играл он с удовольствием.
— Ну вот, — сказал он, закончив пьесу.
Не сказать, чтобы он был недоволен собой.
Он знал, что в своем исполнении следовал намерению композитора и сыграл пьесу с той ясностью и изящной простотой, которую любил у профессиональных пианистов.
— Сыграйте что-нибудь еще, — попросила Лидия.
Она выбрала пьесу.
То было переложение для фортепьяно народных песен и танцев, сделанное композитором, о котором Чарли никогда не слышал.
Он испугался, увидев на обложке имя Робера Берже, выведенное твердым четким почерком.