Лидия молча уставилась на надпись, потом развернула ноты.
Чарли смотрел на музыку, которую ему предстояло исполнить, а сам пытался понять, о чем же сейчас думает Лидия.
Должно быть, вот так же, как она сейчас сидит с ним, она сидела прежде подле Робера.
Зачем ей мучить себя, слушая, как он играет пьесы, которые уж конечно будят в ней горькие воспоминания об ее недолгом счастье и ужасе, что за ним последовал?
— Ну, начинайте.
Чарли хорошо играл с листа, а музыка была нетрудная.
Ему казалось, он неплохо справился со своей задачей.
Взяв последний аккорд, он ждал от Лидии похвалы.
— Вы играли очень мило, — сказала Лидия. — Но куда же подевалась Россия?
— Что вы хотите этим сказать? — спросил он, несколько обиженный.
— Вы так играли, словно эта музыка о воскресенье в Лондоне, — принаряженный люд гуляет по огромным площадям и паркам и ждет не дождется часа, когда придет пора пить чай.
Но эта музыка совсем про другое.
Это старая, старая песня, в ней крестьяне жалуются на свою скудную и тяжкую жизнь, это бескрайние поля золотой пшеницы и труд жатвы, это березовые рощи и тоска рабочих по времени, когда на земле воцарится мир и изобилие, и это буйный танец, в котором они ненадолго забывают о своей участи.
— Что ж, сыграйте лучше.
— Не умею я играть, — сказала Лидия, однако потеснила его и заняла его место.
Чарли слушал.
Играла она плохо, и все же было в ее исполнении что-то, чего он не увидел в этой музыке.
Хотя и дорогой ценой, но она ухитрялась передать таящееся в мелодии смятение чувств и горечь печали, придала танцевальным ритмам первобытную жизненную силу, что волновала кровь.
Но Чарли был сбит с толку.
— Признаться, я не понимаю, почему вам кажется, будто с помощью фальшивых нот и без конца нажимая на педаль вы лучше воссоздаете русский дух этого сочинения, — едко сказал он, когда Лидия кончила.
Лидия рассмеялась и, обхватив его обеими руками за шею, поцеловала в обе щеки.
— Вы прелесть! — воскликнула она.
— Очень мило, что вы так говорите, — холодно отозвался Чарли, высвобождаясь из ее объятий.
— Я вас обидела?
— Ничуть.
Лидия покачала головой, посмотрела на него с мягкой, ласковой улыбкой.
— Вы играете прекрасно, и техника у вас превосходная, но не воображайте, будто вы можете исполнять русскую музыку, ничего подобного.
Сыграйте мне что-нибудь Шумана, вот это вы наверняка можете.
— Нет, я больше не собираюсь играть.
— Если вы на меня сердитесь, почему бы вам меня не ударить?
Чарли не удержался и фыркнул.
— Что за дурь.
Мне такое и в голову не приходило.
Да и не сержусь я.
— Вы такой большой, сильный, красивый, я совсем забыла, что вы еще мальчишка, — со вздохом сказала Лидия.
— И вы так не подготовлены к жизни.
В иные минуты погляжу на вас, и меня как ножом по сердцу.
— Ну, не становитесь совсем уж русской и чувствительной.
— Пожалуйста, сделайте милость, сыграйте Шумана.
Лидия, когда ей чего-то хотелось, умела уговорить.
С застенчивой улыбкой Чарли вновь занял свое место.
По правде говоря, Шуман был его любимый композитор, и он многое знал наизусть.
Он играл для Лидии добрый час, и всякий раз, как хотел перестать, она просила его продолжать.
Молодой кассирше любопытно стало, кто же это играет, и она заглянула в гостиную.
Возвратясь за стойку, она с многозначительной лукавой улыбкой шепнула портье:
— Наши голубки развлекаются.
Наконец Чарли остановился, и Лидия удовлетворенно вздохнула.
— Я так и знала, что Шуман вам подходит.
Эта музыка вроде вас — она исполнена здоровья, довольства и здравомыслия.
В ней свежий воздух и солнце и восхитительный запах сосен.