В иные мгновенья была в нем своего рода мучительная красота, не красота черт, но красота беспокойного, чего-то взыскующего духа.
Тревожное чувство вызывала его улыбка, в ней не было веселья, она походила скорей на язвительную гримасу, а когда он смеялся, лицо страдальчески искажалось, словно от острой боли.
Голос был высокий и, казалось, не вполне ему подчинялся, а в минуты волнения нередко становился визгливым.
Чарли подавил естественный порыв кинуться навстречу другу, со свойственной его счастливой натуре непосредственностью горячо пожать руку, и встретил его сдержанно.
Услышав стук в дверь, крикнул «войдите» и продолжал шлифовать ногти.
А Саймон даже не протянул ему руку.
Лишь кивнул, будто они уже сегодня виделись.
— Привет! — сказал он.
— Комната хорошая?
— О да.
Гостиница, пожалуй, роскошней, чем я ожидал.
— Она удобная. И можно кого угодно привести.
Я помираю с голоду.
Пойдем пообедаем?
— Хорошо.
— Давай пойдем в «Купель».
Они прошли наверх, сели напротив друг друга за столик и заказали обед.
Саймон окинул Чарли оценивающим взглядом.
— Я смотрю, ты все такой же красавчик, Чарли, — сказал он, криво усмехнувшись.
— К счастью, для меня красота не главное.
Чарли слегка робел.
Время разрушило прежнюю многолетнюю близость, так, по крайней мере, он чувствовал сейчас.
Он хорошо умел слушать, научился этому с раннего детства, бывало, он охотно сидел и молча слушал, когда Саймон красноречиво и путано изливал ему свои мысли.
Чарли всегда бескорыстно им восхищался; он считал Саймона гением, и ему казалась вполне естественной роль второй скрипки.
Он был привязан к Саймону, ведь тот совсем один на свете и никто особенно его не жаловал, тогда как сам он живет в любящей семье и в достатке; и ему приятно было, что Саймон, почти ко всем равнодушный, к нему привязан.
Саймон часто бывал ожесточенным, язвительным, а вот с ним мог быть на удивленье мягок.
В одну из редких минут откровенности Саймон сказал ему, что он, Чарли, единственный человек, который хоть что-то для него значит.
А вот сейчас Чарли с огорчением почувствовал, что между ними выросла перегородка.
Беспокойный взгляд Саймона перебегал с его лица на руки, застыв на миг на его новом костюме, потом устремлялся на воротничок и галстук; он чувствовал, что Саймон не предается ему, как только ему и предавался в былые времена, он закрыт, держится недоброжелательно и отчужденно; казалось, он присматривается к нему как к незнакомому, пытается понять, что перед ним за человек.
Чарли стало не по себе, сердце его сжалось.
— Как тебе нравится быть дельцом? — спросил Саймон.
Чарли слегка покраснел.
После всех их бесед в прошлом он был готов к тому, что Саймон его высмеет, раз он в конце концов уступил желанию отца, но слишком он был честен и не мог утаить правду.
— Нравится куда больше, чем я ожидал.
Работа оказалась очень интересная и не слишком трудная.
Остается вдоволь свободного времени.
— По-моему, ты поступил вполне разумно, — к его удивлению, сказал Саймон.
— Чего ради было становиться живописцем или пианистом?
В мире и так избыток искусства.
Да и вообще искусство это — сущий вздор.
— Ох, Саймон!
— Ты все еще веришь в якобы истинную увлеченность искусством твоих высокочтимых родителей.
Пора повзрослеть, Чарли.
Искусство!
Это лишь забавное развлечение для праздных богачей.
В нашем мире, в мире, в котором мы живем, для подобной чепухи нет времени.
— По-моему…
— Знаю я, что по-твоему. По-твоему, оно несет красоту, придает смысл существованию. По-твоему, оно утешает уставших и удрученных и вдохновляет на более благородную и полную жизнь.
Чушь!
В будущем нам, возможно, опять понадобится искусство, но не для тебя, а для народа.