Он вовсю наслаждался жизнью.
Когда вернулась Лидия, он болтал и смеялся со своими новыми приятелями, будто был знаком с ними целую вечность.
Следующий танец он танцевал с ней.
Он заметил, что мысли ее далеко, и слегка встряхнул ее.
— Вы где-то витаете.
Она засмеялась.
— Извините.
Я устала.
Давайте уйдем.
— Вы расстроены, что-нибудь случилось?
— Нет, но уже поздно, и жара немыслимая.
Обменявшись дружескими рукопожатиями с новыми знакомыми, они вышли и сели в такси.
Лидия в изнеможении откинулась на спинку сиденья.
Чарли, ублаготворенный, разнеженный, взял Лидию за руку.
Ехали в молчании.
Они легли, и уже через несколько минут по ровному дыханию Лидии Чарли понял, что она уснула.
А ему не спалось, слишком он был взбудоражен.
Он так славно провел вечер, и приятное оживление не проходило.
Какое-то время он перебирал все в уме и усмехался, представляя, как распишет этот вечер своим домашним.
Он зажег свет, собираясь почитать.
Но стихи Блейка не шли ему сейчас на ум.
Беспорядочные воспоминания проносились в голове.
Он погасил свет и задремал, но скоро проснулся.
Его снедало желание.
Он слышал спокойное дыхание спящей в соседней стели женщины, и странное чувство шевельнулось у него в душе.
Если не считать тот первый вечер в Serail, Лидия не вызывала в нем ничего, кроме жалости и доброты.
Как женщина она нисколько его не привлекала.
Он видел ее несколько дней подряд с утра до ночи, и теперь она не казалась ему даже просто хорошенькой; ему не нравилось ее широкое скуластое лицо и то, как неглубоко сидели в орбитах ее неяркие глаза; иногда он находил ее просто дурнушкой.
Несмотря на жизнь, которую она сама для себя избрала (по мотивам нелепым и противоестественным) от нее веяло немыслимой благопристойностью, убивающей всякие фривольные мысли.
Да и ее равнодушие к плотской близости замораживало.
Мужчины, которые за деньги пользовались ею ради удовольствия, вызывали в ней презренье и гадливость.
Страстно любя Робера, она отрешилась от каких-либо иных привязанностей, и это убивало желание.
Но кроме всего прочего, она и сама по себе не слишком нравилась Чарли; иногда она бывала угрюма, почти всегда равнодушна; все его знаки внимания принимала как должное; да, конечно, она ничего не просит, однако было бы приятно дождаться от нее пусть не благодарности, но хоть намека на то, что она замечает, как он ради нее старается.
И уж не водит ли она его за нос, как последнего дурня? Если Саймон сказал правду и она зарабатывает в публичном доме, чтобы помочь Роберу бежать с каторги, значит, она попросту отъявленная лгунья; от мысли, что у него за спиной она потешается над его простодушием, его бросило в жар.
Нет, нисколько он ею не восхищался и чем больше о ней думал, тем меньше она ему нравилась.
И однако сейчас его охватило такое неодолимое желание, что казалось, он вот-вот задохнется.
Она вдруг представилась ему не такой, какой он видел ее каждый день, бесцветной, будто учительница в воскресной школе, но той, какую увидел впервые, в широких турецких шальварах и голубом тюрбане, осыпанном звездочками, нарумяненную, с накрашенными ресницами; ему виделась ее тонкая талия, чистая, нежная медового цвета кожа и маленькие упругие груди с розовыми сосками.
Он беспокойно ворочался в постели.
Не мог он совладать с желанием.
Что за пытка.
В конце концов, это несправедливо, он молодой, сильный, нормальный мужчина, отчего ж ему не развлечься, когда подвернулся случай?
Ведь для того она тут и есть, она сама так сказала.
Пускай сочтет его грязной свиньей, что из того?
Он обошелся с ней как нельзя лучше, заслужил же он хоть что-то.
Ее спокойное, едва слышное дыхание странно возбуждало, и сам он задышал чаще.
Ему уже чудилось, как он прильнул губами к ее нежным губам, ощущает в ладонях ее маленькие груди, в объятиях — ее гибкое тело, прижимается длинными ногами к ее ногам.
Он зажег свет в надежде, что она проснется, и встал с постели.
Склонился над Лидией.
Она лежала на спине, скрестив руки на груди, словно каменное изваяние на саркофаге; из-под сомкнутых век струились слезы, рот искривлен скорбью.
Она плакала во сне.