Сейчас она совсем как ребенок, и на лице по-детски безысходное отчаяние, ведь ребенок не знает, что горе пройдет, как проходит все остальное.
У Чарли перехватило дыхание.
Было нестерпимо видеть спящую такой несчастной и его захлестнула жалость, напрочь смывая и страсть, и желание.
Весь день Лидия была весела, приветлива, охотно поддерживала разговор, и ему казалось, ее хотя бы ненадолго отпустила боль, которая, он сознавал, затаилась в глубине ее души; но во сне боль вернулась, и как же хорошо он понимал, что за горькие сны ее мучат.
Он глубоко вздохнул.
Но спать уже совсем не хотелось, о том, чтобы опять лечь в постель, и думать было тошно.
Чарли повернул абажур так, чтобы свет не беспокоил Лидию, и, подойдя к столу, набил и разжег трубку.
Потом отодвинул тяжелую занавесь на окне, сел и посмотрел во двор.
Двор был темный, светилось лишь одно окно, и это выглядело зловеще.
Быть может, там кто-то болен или просто вот так же не может уснуть и невесело размышляет над запутанностью жизни.
А может, мужчина привел к себе женщину, и, утолив страсть, они довольные лежат в объятиях друг друга.
Чарли закурил.
Он был угнетен и подавлен.
Ни о чем не думалось.
И наконец он опять лег и уснул.
9
Проснулся он оттого, что горничная внесла утренний кофе.
В первую минуту он забыл все, что было ночью.
— До чего же крепко я спал, — сказал он, протирая глаза.
— Прошу прощенья, но уже половина одиннадцатого, а в половине двенадцатого у меня деловая встреча, — отозвалась Лидия.
— Ну что вы.
Сегодня мой последний день в Париже, глупо было бы его проспать.
Горничная принесла два завтрака на одном подносе, и Лидия велела отдать его Чарли.
А сама надела халат, села в изножье его кровати и прислонилась к спинке.
Налила кофе, разрезала пополам булочку и намазала его половинку маслом.
— Я смотрела на вас спящего, — сказала она.
— Вы так славно спите, будто зверек или ребенок, так глубоко, покойно, отдыхаешь, даже просто глядя на вас.
И тут он вспомнил.
— Боюсь, вы не очень хорошо провели ночь.
— Еще как хорошо.
Спала как убитая.
Понимаете я отчаянно устала.
Вот за что я вам особенно благодарна — мне чудесно спалось все эти ночи.
Меня ужасно мучают сны.
А здесь мне ни разу ничего не снилось, я спала совсем спокойно.
А ведь я думала, мне уже никогда так не спать.
Чарли знал, прошлая ночь не обошлась без снов, и знал что за сны ей снились.
Она их не помнила.
Он избегал на нее смотреть.
И неприятно, и страшно, и жутко было думать, что, когда человек погружается в бессознательное состояние, его живая, мучительная жизнь может продолжаться, жизнь настолько реальная, что слезы текут ручьями и гримаса горя искажает рот, и, однако, проснувшись, он ничего не помнит.
Чарли поежился от внезапно мелькнувшей мысли.
Он не сумел бы точно ее выразить, а если бы это удалось, пожалуй, спросил бы себя:
— Кто же мы в сущности такие?
Что мы знаем о себе?
А бессознательная наша жизнь, она что, не такая подлинная, как та, которой мы живем наяву?
Очень странно и сложно все это.
Похоже, жизнь совсем не так проста, как казалось прежде, похоже, у людей, которых, как мы полагали, мы хорошо знаем, есть тайны, о существовании которых они и сами не ведают.
Чарли внезапно подумалось, что люди беспредельно загадочны.
Одно несомненно, ты ни о ком ничего не знаешь.
— Что у вас за встреча? — спросил он скорее не из любопытства, а просто чтобы что-то сказать.