Они, видно, ждали, что она будет одна, и присутствие спутника их смутило.
Они посмотрели на Чарли подозрительно.
Лидия объяснила, что он англичанин, ее приятель, на несколько дней приехал в Париж.
Чарли, стараясь улыбнуться возможно приветливее, протянул руку; один за другим они вяло ее пожали.
Казалось, им вовсе нечего сказать.
Лидия пригласила их присаживаться и спросила, что им заказать.
— Чашку кофе.
— А есть что-нибудь будете?
Старший смущенно улыбнулся приятелю.
— Пирожное, если можно.
Парнишка сластена, а там, откуда мы приехали, этим не баловали.
Говоривший был чуть ниже среднего роста.
Лет, должно быть, сорока.
Второй — дюйма на три выше и лет, наверно, на десять моложе.
Оба очень тощие Оба при воротничках и при галстуках, в грубошерстных костюмах, один в серо-белую клетку, другой в темно-зеленом, но костюмы плохо сшиты и сидели мешковато.
Обоим было явно не по себе в этом одеянии.
Старший, хоть и невысок ростом, был крепок и ладно скроен; изжелта-бледная физиономия изрезана морщинами.
Вид решительный.
Лицо второго такое же бледное, бескровное, но туго натянутая кожа гладкая, без морщин, он выглядел совсем больным.
Было у них и еще одно общее свойство: глаза у обоих казались неестественно большими, и когда они обращали на вас взгляд, они будто смотрели не на вас, а, уставясь как сумасшедшие куда-то вдаль, вглядывались во что-то, что внушало им ужас.
Мучительно это было.
Поначалу они робели, а поскольку Чарли тоже робел, хотя, желая проявить дружелюбие, угощал их сигаретами, а Лидия, казалось, не видела нужды в словах и довольствовалась тем, что не сводила с них глаз, все сидели молча.
Но она смотрела на этих двоих с таким ласковым участием, что молчание никого не смущало.
Официант принес кофе и тарелку с пирожными.
Старший повертел пирожное в руках, а второй ел с жадностью, то и дело украдкой бросая на приятеля трогательные удивленно-восхищенные взгляды.
— Мы как очутились одни в Париже, мы первым делом махнули в кондитерскую, и парнишка уплел подряд шесть шоколадных эклеров.
Но это ему не прошло даром.
— Ага, — серьезно сказал второй.
— Мы только вышли на улицу, и меня стошнило.
Живот мой к этому не приучен, вот какое дело.
Но эклеры того стоили.
— Вас там очень плохо кормили?
Старший пожал плечами.
— Триста шестьдесят пять дней в году мясо.
Скоро перестаешь это замечать.
Да еще, если ведешь себя по правилам — а правила лучше не нарушать, — дают сыр и немного вина.
Конечно, когда отбарабанил срок и тебя освободили, тут дело хуже.
В тюрьме и харч, и крыша над головой, а на свободе крутись как знаешь.
— Мой друг не понимает, — сказала Лидия.
— Объясните ему.
У них в Англии по-другому.
— А оно вот как.
Приговорили тебя на срок восемь, десять, пятнадцать, двадцать лет отсидки, а свое оттрубил — ты libere.
И должен оставаться в колонии еще столько лет, на сколько был осужден.
Работу найти трудно.
У liberes дурная слава, и никому неохота их нанимать.
Правда, могут дать участок земли, и, пожалуйста, обрабатывай, да ведь не всякий сумеет.
Столько лет просидел в тюрьме, да выполнял приказы охранников, да половину времени вовсе ничего не делал, вот и отвыкаешь мозгами шевелить; а еще малярия, глисты, никаких сил не остается.
Большинство получают работу, только когда приходит пароход, малость подрабатывают на разгрузке.
Libere спит на базаре, пьет рафию, если подвернулся случай, да голодает, ничего другого ему не остается.