Иногда он выходил из себя и ругал ее, и тогда она молча плакала.
Иногда он думал, что сам себя обманул, сам выдумал ее душу и что он потому не может проникнуть в святая святых ее сердца, что этого святая святых вообще не существует.
Его любовь стала тюрьмой, из которой он стремился бежать, но у него не хватало силы просто открыть дверь — большего и не требовалось — и выйти на свободу.
Это было мучением, и под конец он потерял надежду и уже не чувствовал боли.
Огонь его страсти выгорел, и, когда он видел, что ее взгляд на секунду задерживается на мостике, его охватывала уже не ярость, а досада.
Они прожили вместе много лет, связанные узами привычки и удобства, и сейчас он с улыбкой вспоминал свою былую страсть.
Она была уже старой женщиной, потому что женщины на островах старятся быстро, и он уже не любил ее, но научился относиться к ней снисходительно.
Она больше не была ему нужна.
Он вполне довольствовался своим роялем и книгами.
Эти мысли вызвали в Нейлсоне желание говорить.
— Когда я оглядываюсь назад и думаю о краткой, но страстной любви Рыжего и Салли, мне кажется, что, пожалуй, они должны благодарить безжалостную судьбу, которая разлучила их, когда их любовь, казалось, была еще в зените.
Они страдали, да, но страдания их были красивы.
Истинная трагедия любви миновала их.
— Я что-то не совсем вас понимаю, — сказал шкипер.
— Трагедия любви это не смерть и не разлука.
Ведь как знать, сколько бы еще длилась их любовь.
Как горько смотреть на женщину, которую когда-то любил всем сердцем, всей душой — любил так, что ни минуты не мог быть без нее, — и сознавать, что ты ничуть не был бы огорчен, если бы больше никогда ее не увидел.
Трагедия любви — это равнодушие.
Но пока Нейлсон говорил, произошло нечто очень странное.
Хотя он обращался к шкиперу, он говорил не с ним; он просто излагал свои мысли для себя, глядя при этом на человека, сидевшего перед ним.
Но вдруг в его сознании возник образ — образ не того, кого он видел перед собой, а другого.
Он как будто смотрел в кривое зеркало, которое делает человека или необычайно толстым, или ужасно длинным; только сейчас происходило как раз обратное: в отталкивающем тучном старике он вдруг на мгновение увидел образ юноши.
Он пристально вгляделся в своего гостя.
Почему случайная прогулка завела его именно сюда?
У него внезапно дрогнуло сердце.
Нелепое подозрение вдруг зародилось в нем.
Это казалось немыслимым, а между тем…
— Как ваше имя? — спросил он резко.
Шкипер прищурился и хитро усмехнулся.
На лице его появилось злорадное и отвратительно вульгарное выражение.
— Черт побери, меня уже так давно никто не называл по имени, что я и сам почти забыл его; но вот уже тридцать лет, как здесь, на островах, меня все зовут Рыжим.
Его тучное тело затряслось от тихого, почти неслышного смеха.
Это было омерзительное зрелище.
Нейлсона передернуло.
А Рыжего все это, видимо, очень забавляло, и от смеха в его налитых кровью глазах выступили слезы.
Нейлсон вздрогнул, потому что в эту минуту в комнату вошла женщина.
Это была благообразная туземка, полная, но не тучная, очень смуглая — кожа туземцев с возрастом темнеет — и совершенно седая.
На ней было свободное платье из тонкой черной ткани, сквозь которую просвечивали ее тяжелые груди.
Критический момент наступил.
Женщина что-то сказала Нейлсону насчет домашних дел.
Когда он отвечал ей, собственный голос показался ему неестественным, но он не был уверен, почувствовала ли она это.
Женщина равнодушно посмотрела на человека, сидевшего у окна, и вышла из комнаты.
Критический момент наступил — и прошел.
Нейлсон не мог выговорить ни слова.
Он был потрясен.
Затем он все же заставил себя сказать:
— Буду рад, если вы останетесь и перекусите со мной, чем бог послал.
— Боюсь, что не смогу, — сказал Рыжий.
— Я должен разыскать этого самого Грэя.
Отдам ему его товары и уеду обратно.