Большой загон, и каждый кролик заботится только о себе, в особенности те кролики, на которых мех подороже, которые боятся брать кэбы в туманные дни и лезут под землю.
Однако у входа на станцию неподалеку от Сомса виднелась чья-то фигура.
Какой-нибудь пират или влюбленный, один из тех, кто вызывает у каждого Форсайта мысль:
"Вот бедняга! Плохо ему, должно быть!"
Их добрые сердца чуть сжимаются при виде бедняг-влюбленных, нетерпеливо поджидающих кого-то в тумане; но Форсайты быстро проходят мимо, хорошо зная, что время и деньги надо тратить только на свои собственные страдания.
Один лишь полисмен, прохаживавшийся взад и вперед, заинтересовался этим человеком, низко надвинувшим шляпу на покрасневшее от холода лицо худое, измученное лицо, которого он то и дело касался рукой. Чтобы смирить тревогу или снова набраться решимости и снова ждать.
Но влюбленный (если это действительно был влюбленный), вероятно, привык ко взглядам полисменов или же весь ушел в свои тревожные мысли, потому что эти взгляды, очевидно, не беспокоили его.
Ему знакомы и долгие часы ожидания, и тревога, и туман, и холод; ему не в первый раз, лишь бы ома пришла!
Глупец!
Туманы кончатся только весной; а, кроме них, есть еще снег и дождь, и никуда от этого не спрячешься. Гнетущий страх, если заставляешь ее прийти, гнетущий страх, если просишь остаться дома.
"Поделом ему: надо уметь устраивать свои дела!"
Так думают почтенные Форсайты.
Однако, случись этим гораздо более разумным гражданам прислушаться к сердцу влюбленного, который ждет свидания в тумане и холоде, они бы опять повторили:
"Да, бедняга! Плохо ему приходится!"
Сомс взял кэб с опущенными стеклами, и кэбмен медленно повез его по Слоун-стрит и Бромтон-Род на Монпелье-сквер.
Он приехал домой в пять часов.
Жены не было дома.
Она ушла четверть часа тому назад.
Ушла так поздно, в такой туман!
Что это значит?
Он сел в столовой у камина, открыв дверь в холл, и, встревоженный до глубины души, попытался прочесть вечернюю газету.
Книга не поможет только газета способна приглушить тревогу, мучившую его.
Заурядные события, о которых повествовалось там, подействовали успокаивающе.
"Самоубийство актрисы" - "Тяжелая болезнь государственного деятеля" (опять! Вот везет несчастному!) - "Бракоразводный процесс офицера" - "Пожар в шахте" - он прочел все подряд.
Эти события помогли ему, как лекарство, прописанное величайшим лекарем - нашей врожденной склонностью.
Около семи часов он услышал, что Ирэн вернулась.
События прошлой ночи уже давно потеряли свою остроту, заглушенные тревогой, которую пробудила в нем эта неизвестно чем вызванная прогулка в такой туман.
Но стоило только Ирэн вернуться, как звуки ее горьких рыданий снова встали у него в памяти, и он заволновался, думая о предстоящей встрече.
Она была уже на лестнице; воротник короткой шубки серого меха почти закрывал ей лицо, закутанное густой вуалью.
Она не оглянулась, не проговорила ни слова.
Даже призрак, даже совсем посторонний человек не прошел бы мимо в таком молчании.
Билсон пришла накрыть на стол и сказала, что миссис Форсайт не сойдет к обеду, она приказала подать суп к себе в комнату.
Впервые за всю свою жизнь Сомс не переоделся к столу; вряд ли когда-нибудь ему приходилось обедать в несвежих манжетах, но он не замечал этого, задумавшись над стаканом вина.
Он послал Билсон затопить камин в комнате, где были картины, и вскоре поднялся туда сам.
Сомс зажег газовую лампу и глубоко вздохнул, словно среди этих сокровищ, в несколько рядов стоявших в маленькой комнате лицом к стене, ему удалось наконец найти душевный покой.
Он подошел к самому бесценному своему сокровищу - бесспорный Тернер - и поставил его на мольберт лицом к свету.
На Тернера сейчас был хороший спрос, но Сомс все еще не решался расстаться с ним.
Он долго стоял так, вытянув шею, выступавшую над высоким воротничком, повернув свое бледное, чисто выбритое лицо к картине, словно оценивая ее; в глазах его появилось тоскливое выражение: должно быть, цена оказалась слишком значительной.
Он снял картину с мольберта, чтобы снова поставить ее к стене; но, сделав шаг, остановился: ему послышались звуки рыданий.
Нет, показалось - все то же, что преследовало его утром.
Он поставил перед разгоревшимся камином высокий экран и тихо спустился вниз.
"Утро вечера мудренее!" - подумал Сомс.
Заснуть ему удалось не скоро.
Теперь, чтобы пролить свет на события этого утонувшего в тумане дня, следует заняться Джорджем Форсайтом.
Завзятый остряк и единственный спортсмен в семье Форсайтов провел утро в родительском доме на ПринсезГарденс за чтением романа.
После недавнего финансового Краха своего беспутного сынка Роджер взял с него честное слово, что он образумится, и заставлял сидеть дома.
Около пяти часов Джордж вышел и направился к станции на Саут-Кенсингтон (в такой день все ездят подземкой).
Он хотел пообедать и провести вечер за бильярдом в "Красной кружке" - единственном в своем роде заведении, не похожем ни на клуб, ни на отель, ни на фешенебельный ресторан.
Он вышел у Чэринг-Кросса вместо Сент-Джемс-парка, решив пройти на Джермин-стрит по более или менее освещенным улицам.
На платформе внимание его - а кроме солидной, элегантной внешности, Джордж обладал еще острым глазом и всегда был начеку, подыскивая пищу для своего остроумия, - внимание его привлек какой-то человек, который выскочил из вагона первого класса и шатающейся походкой направился к выходу.