Какое здесь движение!
Но вслед за этим он предался странным, отвлеченным размышлениям, совершенно необычным для Форсайтов, в чем отчасти и заключался секрет его превосходства над ними.
Какие все-таки песчинки люди, и сколько их!
И что со всеми нами будет?
Он оступился, выходя из кэба, заплатил кэбмену ровно столько, сколько полагалось, прошел к кассе за билетом в кресла и остановился, держа кошелек в руке, - он всегда носил деньги в кошельке, не одобряя привычки рассовывать их прямо по карманам, как теперь делает молодежь.
- Кассир выглянул из окошечка, как старый пес из конуры.
- Кого я вижу! - сказал он удивленным голосом. - Да это мистер Джолион Форсайт!
Так и есть!
Давненько не видались, сэр.
Да!
Теперь времена совсем другие!
Ведь вы с братом, и мистер Трэкуэр, и мистер Николае Трефри брали у нас шесть или семь кресел на каждый сезон.
Как поживаете, сэр?
Мы с вами не молодеем!
У старого Джолиона заблестели глаза; он уплатил гинею.
Его еще не забыли.
Под звуки увертюры он проследовал в зал, как старый боевой конь на поле битвы.
Сложив цилиндр, он опустился в кресло, привычным жестом вынул из кармана перчатки и поднял к глазам бинокль, чтобы как следует осмотреть весь театр.
Опустив наконец бинокль на сложенный цилиндр, он обратил свой взор на занавес.
Острее, чем когда-либо, старый Джолион почувствовал, что его песенка спета.
Куда девались женщины, красивые женщины, бывало наполнявшие театр?
Куда девался тот прежний сердечный трепет, с которым он ждал появления знаменитого певца?
Где то чувство опьянения жизнью, опьянения своей способностью наслаждаться по?
Когда-то он был завзятым театралом!
Нет теперь оперы!
Этот Вагнер погубив все - ни мелодии, ни голосов.
А какие замечательные были певцы!
Нет их теперь.
Он смотрел на актеров, разыгрывающих старые, знакомые сцены, и чувствовал, как цепенеет его сердце.
Начиная с седого завитка над ухом и кончая лакированными башмаками с резинкой, в старом Джолионе не было и следа старческой неуклюжести и слабости.
Такой же прямой - почти такой же, как в те прежние времена, когда он приходил сюда каждый вечер; такое же хорошее зрение - почти такое же хорошее.
Но это чувство усталости и разочарования!
Всю свою жизнь он наслаждался всем, даже несовершенным - а несовершенного было много, - и наслаждался умеренно, чтобы не утратить молодости.
Но теперь ему изменила и способность наслаждаться жизнью и умение философски смотреть на нее, осталось только ужасное чувство конца.
Ни хор узников, ни даже ария Флорестана не были властны рассеять тоскливость его одиночества.
Если бы только Джо был с ним!
Мальчику, должно быть, уже стукнуло сорок.
Он потерял четырнадцать лет жизни своего единственного сына.
Джо теперь уже не пария в обществе.
Он женился.
Старый Джолион не мог удержаться от того, чтобы не отметить своим одобрением этот поступок, и послал сыну чек на пятьсот фунтов.
Чек был возвращен в письме, отправленном из
"Всякой всячины" и содержавшем следующее:
"Дорогой отец!
Мне было приятно получить Ваш щедрый подарок - он служит доказательством того, что Вы не так плохо думаете обо мне.
Я возвращаю чек, но если Вы сочтете возможным передать свой подарок нашему малышу (мы зовем его Джолли), который носит наше имя и фамилию, я буду Вам очень признателен.
Надеюсь от всего сердца, что Вы чувствуете себя так же хорошо, как и прежде.
Любящий Вас сын Джо".
Письмо так похоже на мальчика.
Он всегда был такой приветливый.