Старый Джолион послал следующий ответ:
"Дорогой Джо!
Сумма (500 ф. ст.) занесена в мои книги на имя твоего сына, Джолиона Форсайта; соответственным образом на нее будут начисляться 5%.
Я надеюсь, что дела твои идут хорошо.
Мое здоровье в настоящее время неплохо.
Остаюсь любящий тебя отец Джолион Форсайт".
И каждый год первого января он прибавлял к этой сумме сто фунтов плюс проценты.
Сумма росла; к следующему новому году там будет тысяча пятьсот фунтов стерлингов с небольшим.
И трудно выразить то сожаление какое приносила ему эта ежегодная операция.
На этом переписка их прекратилась.
Несмотря на любовь к сыну, несмотря на инстинкт, отчасти врожденный, отчасти появившийся у него, как и у сотен людей одного с ним класса, в результате постоянной близости к деловому миру и заставлявший его оценивать поведение людей не с принципиальных позиций, а на основании вытекавших из этого поведения последствий, старки Джолион чувствовал в глубине сердца какое-то беспокойство.
Обстоятельства сложились так, что его сын должен был погибнуть; закон этот провозглашался во всех романах, проповедях и пьесах, которые он когда-либо читал, слышал или смотрел.
Когда чек пришел обратно, старому Джолиону показалось, что творится что-то неладное.
Почему его сын не погиб?
Но кто мог ответить на этот вопрос?
Он слышал, конечно, - вернее, сам постарался разузнать, - что Джо живет в Сент-Джонс-Вуд, где у сего есть небольшой дом с садом на Вистариа-авеню, что у него с женой свой круг знакомых, по всей вероятности, весьма сомнительных, и что у них двое детей: мальчик Джолли [3] (принимая во внимание все обстоятельства, старый Джолион находил это имя циничным, а он и побаивался и не любил цинизма) и девочка Холли, родившаяся уже после их женитьбы.
Кто знает, в каких условиях живет его сын?
Он превратил в наличные деньги наследство, полученное от деда со стороны матери, и поступил к Ллойду страховым агентом; кроме того, занимался живописью - писал акварели.
Старому Джолиону было известно это, так как, увидев однажды в витрине подпись своего сына под акварелью, изображавшей Темзу, он стал время от времени тайком покупать их.
Он считал акварели плохими и не развешивал их из-за подписи; он держал их в ящике под замком.
Сидя в громадном зале, старый Джолион почувствовал непреодолимое желание повидать сына.
Ему вспомнились те дни, когда он раскачивал на коленях мальчугана в полотняном костюмчике; то время, когда он бегал рядом с пони и учил Джо ездить верхом; тот день, когда он первый раз отвез его в школу.
Джо всегда был славный, приветливый мальчик!
В Итоне он, может, чуточку переборщил, набираясь хороших манер, которые, как старому Джолиону было известно, только в таких местах и приобретаются, и за большие деньги; но он всегда оставался хорошим товарищем.
Всегда хороший товарищ, даже после Кэмбриджа - быть может, чуточку сдержанный благодаря тем преимуществам, которые ему дало образование!
Отношение старого Джолиона к закрытым школам и университетам оставалось неизменным: он трогательно сохранил и уважение и недоверие к воспитательной системе, которая была предназначена для избранных и к которой сам он не удостоился приобщиться...
Сейчас, когда Джун уехала и покинула или почти что покинула его, встреча с сыном принесла бы ему утешение.
Чувствуя, что он предает свою семью, свои принципы, свой класс, старый Джолион перевел глаза на певицу.
Жалкое зрелище!
А Флорестан; какое убожество!
Опера кончилась.
Как мало нужно теперь, чтобы доставить людям удовольствие!
В толпе на улице он завладел кэбом под самым носом у какого-то солидного, много моложе его самого, джентльмена, который уже считал кэб своим.
Путь старого Джолиона лежал через Пэл-Мэл, и на углу кэбмен, вместо того чтобы поехать через Грин-парк, свернул на Сент-Джгмсстрит.
Старый Джолион просунул руку в окошечко (он не выносил, когда кто-нибудь нарушал его привычки); оглянувшись, однако, он увидел, что находится напротив
"Всякой всячины", и сокровенное желание, не оставлявшее его весь вечер, взяло верх.
Он приказал остановиться.
Он зайдет и спросит, состоит ли еще Джо членом клуба.
Он вошел.
В холле все было по-прежнему, как в те времена, когда он заходил сюда обедать с Джеком Хэрингом, - ведь здесь держали самого лучшего повара в Лондоне. Старый Джолион обвел стены тем острым прямым взглядом, благодаря которому его всю жизнь обслуживали лучше, чем большинство других людей.
- Мистер Джолион Форсайт все еще состоит членом клуба?
- Да, сэр; он сейчас здесь, сэр.
Как прикажете доложить?
Старый Джолион был застигнут врасплох.
- Его отец, - ответил он.
И, сказав это, занял место у камина, повернувшись спиной к огню.
Собираясь уходить из клуба, молодой Джолион надел шляпу и только что хотел пройти в холл, когда к нему подошел швейцар, Джо был уже не молод; в его волосах сквозила седина, лицо - копия отцовского, только чуть поуже, с точно такими же густыми обвислыми усами - носило явные следы усталости.
Он побледнел.
Встретиться после всех этих лет ужасно, потому что в мире нет ничего ужаснее сцен.
Они подошли друг к другу и молча обменялись рукопожатием.