Возвращаясь в пятом часу домой, он встретил около Джобсона Джорджа Форсайта, который протянул ему вечернюю газету со словами:
- Читал про беднягу "пирата"?
Сомс бесстрастно ответил:
- Да.
Джордж уставился на него.
Он никогда не любил Сомса, а сейчас считал его виновником гибели Боснии.
Сомс погубил его, погубил той выходкой собственника, которая вселила безумие в "пирата".
"Бедняга так бесновался от ревности, - думал Джордж, - так бесновался от желания отомстить, что не заметил омнибуса в этой тьме кромешной".
Сомс погубил его.
И этот приговор можно было прочесть в глазах Джорджа.
- Пишут о самоубийстве, - сказал он наконец.
- Но этот номер не пройдет.
Сомс покачал головой.
- Несчастный случай, - пробормотал он.
Смяв в кулаке газету, Джордж сунул ее в карман.
Он не мог удержаться от последнего щелчка.
- Гм!
Ну, как дома - рай земной?
Маленьких Сомсиков еще не предвидится?
С лицом белым, как ступеньки лестницы у Джобсона, ощерив зубы, словно собираясь зарычать, Сомс рванулся вперед и исчез.
Первое, что он увидел дома, отперев дверь своим ключом, был отделанный золотом зонтик жены, лежавший на сундучке.
Сбросив меховое пальто. Сомс кинулся в гостиную.
Шторы были уже спущены, в камине пылали кедровые поленья, и он увидел Ирэн на ее обычном месте в уголке дивана.
Он тихо притворил дверь и подошел к ней.
Она не шелохнулась и как будто не заметила его.
- Ты вернулась? - сказал Сомс.
- Почему же ты сидишь в темноте?
Тут он разглядел ее лицо - такое бледное и застывшее, словно кровь остановилась у нее в жилах; глаза, большие, испуганные, как глаза совы, казались огромными.
В серой меховой шубке, забившись в угол дивана, она напоминала чем-то сову, комком серых перьев прижавшуюся к прутьям клетки.
Ее тело, словно надломленное, потеряло свою гибкость и стройность, как будто исчезло то, ради чего стоило быть прекрасной, гибкой и стройной.
- Так ты вернулась? - повторил Сомс.
Ирэн не взглянула на него, не сказала ни слова; блики огня играли на ее неподвижной фигуре.
Вдруг она встрепенулась, но Сомс не дал ей встать; и только в эту минуту он понял все.
Она вернулась, как возвращается к себе в логовище смертельно раненное животное, не понимая, что делает, не зная, куда деваться.
Одного взгляда на ее закутанную в серый мех фигуру было достаточно Сомсу.
В эту минуту он понял, что Боснии был ее любовником; понял, что она уже знает о его смерти, - может быть, так же как и он, купила газету и прочла ее где-нибудь на углу, где гулял ветер.
Она вернулась по своей собственной воле в ту клетку, из которой ей так хотелось вырваться; и, осознав страшный смысл этого поступка. Сомс еле удержался, чтобы не крикнуть:
"Уйди из моего дома! Спрячь от меня это ненавистное тело, которое я так люблю!
Спрячь от меня это жалкое, бледное лицо, жестокое, нежное лицо, не то я ударю тебя.
Уйди отсюда; никогда больше не показывайся мне на глаза!"
И ему почудилось, что в ответ на эти невыговоренные слова она поднимается и идет, как будто пытаясь пробудиться от страшного сна, - поднимается и идет во мрак холод, даже не вспомнив о нем, даже не заметив его.
Тогда он крикнул наперекор тем, невыговоренным, словам:
- Нет! Нет! Не уходи!
И, отвернувшись, сел на свое обычное место по другую сторону камина.
Так они сидели молча.
И Сомс думал:
"Зачем все это?
Почему я должен так страдать?
Что я сделал!
Разве это моя вина?"