Он снова взглянул на нее, сжавшуюся в комок, словно подстреленная, умирающая птица, которая ловит последние глотки воздуха, медленно поднимает мягкие невидящие глаза на того, кто убил ее, прощаясь со всем, что так прекрасно в этом мире: с солнцем, с воздухом, с другом.
Так они сидели у огня по обе стороны камина и молчали.
Запах кедровых поленьев, который Сомс так любил, спазмой сжал ему горло.
И, выйдя в холл, он настежь распахнул двери, жадно вдохнул струю холодного воздуха; потом, не надевая ни шляпы, ни пальто, вышел в сквер.
Голодная кошка терлась об ограду, медленно подбираясь к нему, и Сомс подумал:
"Страдание! Когда оно кончится, это страдание? ".
У дома напротив его знакомый, по фамилии Раттер, вытирал ноги около дверей с таким видом, словно говорил:
"Я здесь хозяин!"
И Сомс прошел дальше.
Издалека по свежему воздуху над шумом и сутолокой улиц несся перезвон колоколов, "практиковавшихся" в ожидании пришествия Христа, - звонили в той церкви, где Сомс венчался с Ирэн.
Ему захотелось оглушить себя вином, напиться так, чтобы стать равнодушным ко всему или загореться яростью.
Если б только он мог разорвать эти оковы, эту паутину, которую впервые в жизни ощутил на себе!
Если б только он мог внять внутреннему голосу:
"Разведись с ней, выгони ее из дому!
Она забыла тебя!
Забудь ее и ты!"
Если б только он мог внять внутреннему голосу:
"Отпусти ее, она много страдала!"
Если б только он мог внять желанию:
"Сделай ее своей рабой, она в твоей власти!"
Если б только он мог внять внезапному проблеску мысли:
"Не все ли равно!"
Забыть, хотя бы на минуту, о себе, забыть, что ему не все равно, что жертва неизбежна.
Если б только он мог сделать что-то не рассуждая!
Но он не мог забыть; не мог внять ни внутреннему голосу, ни внезапному проблеску мысли, ни желанию; это слишком серьезно, слишком близко касается его - он в клетке.
В конце сквера мальчишки-газетчики зазывали покупателей на свой вечерний товар, и их призрачные нестройные голоса перекликались со звоном колоколов.
Сомс зажал уши.
В голове молнией мелькнула мысль, что - воля случая и не Боснии, а он мог бы умереть, а она, вместо того чтобы забиться в угол, как подстреленная птица, и смотреть оттуда угасающими глазами...
Он почувствовал около себя что-то мягкое: кошка терлась о его ноги.
И рыдание, потрясшее все его тело, вырвалось из груди Сомса.
Потом все стихло, и только дома глядели на него из темноты - ив каждом доме хозяин и хозяйка и скрытая повесть счастья или страдания.
И вдруг он увидел, что дверь его дома открыта и на пороге, чернея на фоне освещенного холла, стоит какой-то человек, повернувшись спиной к нему.
Сердце его дрогнуло, и он тихо подошел к подъезду.
Он увидел свое меховое пальто, брошенное на резное дубовое кресло, персидский ковер, серебряные вазы, фарфоровые тарелки по стенам и фигуру незнакомого человека, стоящего на пороге.
И он спросил резко:
- Что вам угодно, сэр?
Незнакомец обернулся.
Это был молодой Джолион.
- Дверь была открыта, - сказал он.
- Могу я повидать вашу жену? У меня к ней поручение.
Сомс посмотрел на него искоса.
- Моя жена никого не принимает, - угрюмо пробормотал он.
Молодой Джолион мягко ответил:
- Я не стану ее задерживать.
Сомс протиснулся мимо него, загородив вход.
- Она никого не принимает, - снова сказал он.
Молодой Джолион вдруг посмотрел мимо него в холл, и Сомс обернулся.
Там, в дверях гостиной, стояла Ирэн; в ее глазах был лихорадочный огонь, полураскрытые губы дрожали, она протягивала вперед руки.
При виде их обоих свет померк на ее лице; руки бессильно упали; она остановилась, словно окаменев.
Сомс круто обернулся, поймав взгляд своего гостя, и звук, похожий на рычание, вырвался у него из горла.